До предела напряженная Анжелика, с тревогой глядевшая на меня, явно чуть расслабилась, зато послышался уязвлённый выкрик рыжей:

— Что ты сказал, несчастный плебей? Не в твоём вкусе? — произнесла она со слезливыми нотками в голосе, подошла и легонько ударила голой стопой меня по ноге.

— Полегче, дамочка! — я отмахнулся ногой, случайно попав рыжей по коленке.

— Что ты сейчас сказал, сволочь⁈ — закричала Арина, в её глазах появились признаки грядущей истерики.

— Я сказал правду — Анжелика красивее тебя и лучше во всех отношениях! — твердо заявил я, глядя ей в глаза.

Рыжая явно хотела броситься на меня, но вовремя подбежавшая хозяйка квартиры обхватила её за плечи — и рыжая громко разрыдалась:

— Ты слышала, что он говорит? Что я толстая уродина, — уткнулась она в грудь брюнетки, которая гладила её по голове и недовольно смотрела на меня.

«Я такое говорил? Или у кого-то со слухом плохо, или кто-то явно пиздит, как дышит, или слышит то, что хочет слышать — потому что именно такой себя и считает», — я уже понял, что рыжая является серьезным препятствием к семейному счастью с дочуркой президента, если допустить, что оно мне вообще надо. А я был в этом совсем не уверен, мягко говоря.

— Вообще-то я такого не говорил — ты сама всё слышала, Анжелика, — холодно сказал я через полминуты рыданий рыжей.

— Милый, Арина — очень нежная и ранимая, — произнесла брюнетка, поглаживая всхлипывающую подругу.

«Кто кого разводит — они меня или они — друг друга? Ранимая и нежная, ёпт. Я ебал такую ранимость — я как-то иначе себе это представлял», — с удивлением смотрел на них обеих, раздумывая, что здесь явно какое-то иное определение женской ранимости.

— Я не говорил, что она толстая уродина. Просто ты красивее её, вот и всё, — при этих словах плач рыжей усилился. — Я Арину толстой уродиной не считаю — она девушка довольно красивая, но ты — лучше!

«Может, они такие истерички и стервы из-за магии? Надо бы проверить эту гипотезу, иначе такой характер не объяснить даже избалованностью и богемностью — всё-таки мажорки должны быть более холодные, воспитанные и расчётливые», — раздумывал я, понимая, что сейчас нельзя оставлять их наедине, иначе рыжая наплетёт что угодно. — «Или это сейчас такая манипуляция и расчёт — для меня, глупого плебея, который поведётся на это всё?» — я встал и подошёл к столу, на котором был заварник и чашки.

Разлил чай в три чашки из темно-синего фарфора и на таких же блюдцах — изысканные серебристые завиточки были чем-то похожими на узоры со спортивных костюмов обеих девушек.