Я не подала вида. Просто продолжала плыть, будто не замечала его, будто меня вообще не волновало, что он стоит там и смотрит. Пусть смотрит. Пусть видит, как я выхожу из воды, как капли блестят на загорелой коже, как я ложусь на шезлонг и выгибаю спину, подставляя тело солнцу. Пусть думает, что я здесь для него. Пусть злится. Пусть хочет.
Я перевернулась на живот, положила щёку на тёплую ткань и закрыла глаза. Солнце жгло плечи, белый камень террасы отдавал накопленным жаром, а море шумело где-то внизу ровным, равнодушным гулом. И в этой тишине, в этом зное, внутри меня вдруг поднялось всё, что я так долго прятала даже от самой себя.
После института я осталась совсем одна. Родители погибли в той нелепой аварии за месяц до защиты — обычный гололёд, обычная дорога, обычная ночь, которая забрала всё. Мир вдруг стал пустым, холодным и очень большим. Не было ни денег, ни крыши над головой, ни одного человека, который бы сказал: «Держись, я рядом». Я снимала комнату с плесенью на стенах, работала ночами в кафе, днём бегала по подработкам, а по вечерам училась, чтобы не потерять диплом. Я выживала. Каждый день. Каждый час. Я научилась улыбаться, когда хотелось плакать, научилась говорить «спасибо», когда хотелось кричать, научилась выбирать безопасность, потому что знала: если упаду ещё раз, уже не встану.
А потом появился Виктор.
Он увидел меня не как красивую девушку за стойке, а как человека — уставшего, но всё ещё держащегося на ногах. Он не стал предлагать «что-то лёгкое». Он просто помог. Дал работу, потом жильё, потом… всё остальное. Спокойно, без давления, без требований, кроме уважения и верности. Он дал мне то, чего у меня никогда не было — стабильность, защиту, будущее. Я вышла за него не по любви. Я вышла за него, потому что он был единственным, кто протянул руку, когда все остальные отвернулись. И я была ему благодарна. До сих пор.
А Макс… Макс ненавидел меня всё это время.
Он смотрел на меня сверху вниз ещё в институте. Злился, когда я спорила с ним, когда не падала к его ногам, как остальные. Я видела это в его глазах — ту тёмную, тяжёлую смесь презрения и желания, которую он никогда не признавал. Он ненавидел меня за то, что я не была лёгкой. Ненавидел за то, что я выбрала его отца. Ненавидел за то, что теперь я — Соколова. И сейчас, здесь, на этой вилле, он уже получил меня. Уже трахнул. Уже взял. Поставил свою галочку. Ещё один трофей, который он вырвал у собственного отца. Ещё одно доказательство, что он может отобрать всё, что захочет. Даже то, что ему запрещено.