Не обращая внимания на задавленные матюги младшего сержанта и его побелевшие от боли глаза, блондиночка продолжила осмотр.
— Две ночи пробирались, а днями в воронках от снарядов прятались… У-ух!!!
Слова иссякли почти одновременно с силами, и раненый начал было заваливаться, но его аккуратно придержал за шиворот вернувшийся ефрейтор Голиков. Он же забрал с углей котелок с зондом, щипцами и изогнутой иглой, и полил Александре на руки из фляжки со шнапсом.
— Ну что, Каланчов, порадовать тебя не могу.
И без того бледный мужчина стал отдавать в синеву.
— Недели две придется тебе обходиться одной рукой. Как ты будешь управляться в сортире, ума не приложу.
Моргнув, сержант начал медленно розоветь, а стоящий над ним Вилен задумался, живо представив себя на его месте.
— Впрочем, коллектив у нас дружный, и товарищи тебя не бросят одного с такой напастью: обязательно помогут, поддержат… И даже подержат у раненого товарища. Правильно я говорю, Голиков?
Сдавленно кашлянув, ефрейтор подтвердил, что для советского солдата взаимовыручка обычное дело.
— Начисли-ка сержанту из фляжки грамм пятьдесят.
Достав емкость со шнапсом, Вилен плеснул немного в собственную кружку — и поглядел на подчиненных, старающихся не слишком сильно ржать над раненым героем. Впрочем, тому было не до дружеских подколок: глотнув военно-полевого анальгетика, ранбольной моментально остекленел глазами и выпал из реальности…
Очнулся сержант так же резко, как и сомлел, обнаружив себя лежащим под брезентовым тентом — причем внутри уже готового просторного шалаша, пахнущего свежей хвоей и смолой-живицей. Ноги, с которых кто-то из товарищей стянул сапоги и портянки, приятно холодил ветерок; те же неизвестные умудрились избавить его и от формы, оставив в одних лишь кальсонах. Впрочем, это все были мелочи: на раненой руке и предплечье белели свежие бинты, чуть отдающие в нос какой-то медицинской химией, сама конечность была привязана к телу полосками ткани — но главное, она уже не пульсировала дергающей болью!!! Нет, ну так-то ныла и болела конечно, но умеренно и даже вполне терпимо! Повернув голову на звук близких голосов, он разглядел четверку солдат, привольно развалившихся возле остатков основательно прогоревших бревнышек длинного костра — и между прочим, тоже как и он босоногих. А нет, бойцов все же было пятеро: Иван не сразу заметил сидящего наособицу молодого ездового, где-то раздобывшего офицерский планшет, карандаш, несколько половинок стандартного бумажного листа — и теперь изображающего из себя ротного писаря. Сосредоточившись на смысле идущего разговора, Каланчов тут же об этом пожалел: