Два года спустя
Город просыпался серым и мокрым, как обычно по вторникам в апреле. Капель барабанила по карнизам, стекала по стеклянным фасадам офисных зданий и собиралась в лужи на асфальте, отражая огни ещё не погасших фонарей. Где-то внизу сигналили машины, где-то наверху — в небоскрёбах — загорались окна, открывая ещё один день в бесконечной череде одинаковых будней.
Но даже сквозь серую пелену чувствовалось, что зима отступила. В воздухе висел запах мокрой земли и первой зелени — тополя на бульварах уже покрылись лёгкой дымкой молодой листвы, а на клумбах пробивались робкие крокусы, будто кто-то рассыпал по грязному снегу горсть разноцветных конфет. Весна в большом городе всегда приходила нерешительно — то солнечным утром, то промозглым дождём, — но она приходила. И это меняло всё.
Ида стояла у окна своей маленькой, но уютной квартиры на десятом этаже и смотрела вниз, на город, который когда-то казался ей чужим. Чай в кружке остыл, но она не замечала этого — она смотрела на огни, на бесконечные потоки машин, на людей, которые куда-то спешили, и чувствовала себя частью этого механизма. Маленьким винтиком в огромной машине мегаполиса.
Два года.
Два года прошло с того дня, как она села в свою старенькую «девятку», сжимая руль до побелевших костяшек, и уехала из университета, оставив позади всё: свою мечту, свою веру, свою любовь. Она не обернулась тогда. Она боялась, что, если обернётся — увидит его, и не сможет уехать.
Она не сказала никому, куда направляется. Даже Арине. Особенно Арине — потому что знала: подруга не отпустит, будет уговаривать, искать, лезть в душу. А Иде нужно было просто исчезнуть. Раствориться в этом огромном городе, стать невидимкой, начать всё с нуля. И у неё получилось. Мегаполис оказался идеальным местом, чтобы потеряться: миллионы лиц, тысячи улиц, бесконечные потоки людей, которым нет дела до твоей боли. Здесь можно было стать кем угодно — и никто не спросит, кем ты был раньше.
Она перевелась в другой университет, на другой конец города. Подала документы и поступила. Без блата, без связей, только на свои собственные знания. Ида всегда была отличницей, но теперь это стало её единственным убежищем. Учебники, лекции, конспекты, бесконечные судебные дела, которые она разбирала по ночам — всё это заполняло пустоту, которая образовалась внутри после того дня.
Она больше не была той тихой серой мышью в старом свитере, которая пряталась от мира за потрёпанными джинсами. Вся та ситуация — видео, предательство, её побег — выжгла в ней что-то мягкое, доверчивое, почти детское. Осталась только сталь. Ида больше не позволяла себе быть слабой. Она не плакала по ночам — по крайней мере, нечасто. Она не думала о нём — по крайней мере, старалась не думать. Она просто жила.