— То есть то, что я сижу тут и ничего не делаю, это хорошо? — на лице Тома появилась глупая улыбка.
— О, это очень плохо. Здесь и сейчас ты совершаешь ошибку, но в итоге она сделает тебя сильнее. А тот, кто не обратит на нее внимания, так и останется навсегда тем же, кем и был всю жизнь.
— Доброта и сопли как способ стать сильнее, — Том улыбнулся уже во весь рот. — Иногда ты говоришь такие странные вещи. И… — тут он снова погрустнел. — Почему ты сам не грустишь? Я же чувствовал, что Обжора был тебе дорог.
— Есть еще один неожиданный приятный бонус от хороших людей, — я улыбнулся, и Том невольно опять мне ответил. — В хороших людях живут те, кто им дорог. Чем больше ты за кого-то переживаешь, чем ближе принимаешь чувства и поступки кого-то другого, тем крепче ваша связь. Поделишься?
Я протянул руку. Том на мгновение замер, потом все осознал и открыл свой внутренний мир, чтобы выпустить наружу кусочек души Обжоры.
— Сколько? — голос черного дрогнул. Как и я, он прекрасно знал, что для воскрешения погибшего нужно не меньше тридцати процентов личности. Но каков шанс, что у кого-то найдется почти треть чужой души?
За свою жизнь человек и уж тем более бог сталкивается с огромным числом врагов, друзей и случайных встречных, в которых по какой-то причине отражается его душа. В итоге его личность разносится по миру, становится частью мироздания и собрать ее обратно практически нереально. Вот только в отличие от большинства Обжора появился на свет совсем недавно. И если он с кем-то и делился собой, то делал это щедро.
Я смотрел на Тома Пау и парящие перед ним светящиеся искорки. Словно повисшая в воздухе сахарная пудра.
— Пять процентов тебе досталось, когда он спас твою жизнь, еще один за то, что он начал считать тебя другом, — я протянул вперед руку и начал перебирать кусочки души своего котенка. — Пять за то, что ты пришел в этот мир, желая спасти его. И еще два за то, что сожалел.
— За поступки дают больше, чем за чувства, — невольно заметил Том.
— И это правильно.
— Но все равно! Тут только тринадцать процентов личности, — Том вслед за мной пропустил руку через то, что осталось от Обжоры.
— Тринадцать только у тебя, — улыбнулся я, добавляя кусочки чужой души от себя. Все-таки я дал этому котенку имя, создал его, он считал меня учителем — неудивительно, что это не прошло даром.
— Двадцать девять, — голос Тома дрогнул. — Значит, осталось совсем чуть-чуть! Позовем его братьев?
— И не только, — кивнул я. — Попробуем добить до пятидесяти, чтобы не просто вернуть толстяка, но и сохранить все его воспоминания.