– Да.
– Почему я это сделал? Зачем?
– Поговорил с ним и прижег себя. С Алексеем.
– Я? То есть… Из-за Ордена? Это я… Я орденский девиз прижег… Он мне рассказал об Ордене что-то? Чем они занимаются теперь?
– Вспомнил?
– Значит, и ты все знала?
– Артем. Хочешь прилечь? Ты еле на ногах держишься.
Он сел на корточки у стены.
– Почему ты не объяснила мне? Зачем отправила меня в Балашиху?
– Ты ничего тут не сделаешь, Артем. Иногда можно только прижечь себя сигаретой. И все.
– И про глушилки?! И про мир?!
– Да.
– Когда он придет? Когда?!
– Я не знаю.
– Ты знаешь! Ты же говоришь, что чувствуешь его! Скажи!
– Что ты хочешь от него?
– Спрячь меня. Спрячь. Прошу тебя. Спрячь меня тут.
– Спрячу, – она опустилась рядом с ним на корточки, погладила нежно по вискам голым, по темечку. – Вот за шторкой посиди.
Задернула занавеску.
– Еще можно сделать. Еще все можно.
Он смотрел еще в ткань, расписанную цветочками, и в сердцевине каждого цветочка видел чей-то затылок безглазый, целое цветочное поле из затылков. Тут были изображены все люди с Красной Линии, безликие, живущие только для того, чтобы им однажды в этот затылок выстрелили: такой орнамент.
– Зачем, – шептал себе Артем упрямо, чтобы не уснуть. – Хоть ты хозяин, хоть ты сам черт. Все расскажешь. Зачем ты так с нами. Зачем ты с людьми так. Зачем нам тут сидеть. А если не скажешь – в лоб тебе. Из вашего же нагана. Промеж глаз. Сука.
Баюкал-баюкал себя – и уснул.
Глава 20 Чудеса
И умер.
Всегда было интересно, есть ли там что, или просто свет выключают. И нельзя ли с кем-нибудь договориться, чтобы отправиться назад, в детство. В довоенное время, к еще живой матери на еще живую Землю. Вот был бы отличный рай.
Но загробный мир оказался другим. Какая жизнь, такое и посмертие: задраенное. Разве что почище и стены в свежей краске. Масляной. Если вся жизнь масляной краской покрашена, то и рай с адом должны быть такими же.
Кроме стен, была койка. Рядом стояли еще, заправленные, пустые. Странно: не один же он сюда умер.
Еще палка металлическая была, а на нее повешен прозрачный пакет с какой-то жидкостью. От пакета шла резиновая трубка к Артемовой руке, подменял ему кровь на дрянь какую-то.
Ага. Живой, следовательно.
Поднял руку, сжал и разжал пальцы. Не привязана. Ногами пошевелил – свободны. Откинул простыню, посмотрел на себя: в чем мать родила. Дырки от пуль пластырем залеплены, белым. Зачем это с ним так? Кто?
Повел спиной – ничего не почувствовал. Подживали укусы от плетки. Посмотрел на сигаретные ожоги: корки сошли. Под ними – розовые пятна.
Что случилось?