— Я пришел сварить тебе кофе, — Уолтер наконец заставил себя вымученно улыбнуться.
— Кофе? Отлично, я хочу кофе! Вещи я вчера собрала, а вот продукты пока не упаковала, их правда совсем немного, но надо…
Эльстер что-то говорила, подходя то к тумбе, то к столу, раскладывая какие-то свертки и оценивающе разглядывая ложки в тусклом свете грязного окна. Уолтер стоял, не в силах заставить себя нагнуться и поднять трость. Он не мог даже опустить взгляд, потому что был уверен, что увидит лужи крови, по которым Эльстер так беззаботно стучит каблуками.
Пересилив себя, он посмотрел вниз. Пол был чистым. Трость лежала у плиты и он видел тонкую полоску железа — клинок выскользнул при падении.
Эльстер сунула ему в руки чистую джезву и пачку кофе.
— Не кусаются, — с улыбкой сообщила она, поднимая трость. — Уолтер, я помню, какую ты рожу скорчил, когда я тебе предложила меня убить еще в Лигеплаце. И с каким восторгом на меня смотрел, когда проснулся. Мало ли какая тебе глупость почудилась — ты точно не убийца. Кто угодно, только не ты.
Она обняла его за шею и коснулась кончиком носа его подбородка. Уолтер вдруг понял, что на кухне пахнет горелым и яблоками, а вовсе не опиумом, что платье у Эльстер чуть ниже колен, и никаким подолом вытирать лужи крови с пола она не могла, и что он очень многого желал ей, но только не страданий и смерти. Даже в мыслях, даже в самых темных уголках души, даже в минуты сомнений в допросной.
Он, улыбнувшись, прижал ее к себе и закрыл глаза. Совсем скоро позади останется Альбион и все его призраки. Удалось забыться один раз — удастся снова, к тому же теперь он не одинок, и кто-то так искренне в него верит, что только этим прогоняет любую тьму.
— Все будет хорошо, — тихо пообещала ему Эльстер.
И он сразу поверил.
Утром Уолтер наконец-то побрился. Эльстер в шутку предложила оставить бороду для конспирации, но хоть он и не узнавал человека в зеркале, все же не мог поверить, что кого-то можно обмануть таким простым трюком. Если бы черные очки и борода действительно были способны спрятать Уолтера Говарда ото всех, включая его самого — он бы не раздумывал. Но это было не так, и он долго, ругаясь, взбивал мутную сероватую пену, а потом тщательно сбривал следы своего заключения. Медленно и осторожно — хотя он уже почти привык делать это одной рукой.
Лицо в зеркале стало привычнее, но что-то неуловимо изменилось и потяжелело, не то во взгляде, не то в уголках губ и едва заметных морщинах в уголках глаз. Эти изменения нельзя было выправить бритвой, они осели где-то внутри. Вдохнув, он умылся ледяной водой и вышел на кухню, чтобы сварить кофе перед отъездом. С облегчением вздохнул, обнаружив, что кухня пуста.