— Врёт, — сказал Корн. — Ты его росомаху видел? Он её со щенка растил. У них увести зверя из-под носа хуже, чем убить, такого не прощают. Они это с нами и хотели сделать, с котом. И знали, что делают.
Молчун глянул на росомаху, которая сидела возле Лекс. Это был короткий взгляд, но мне хватило.
— Пощадите! Я вам всё расскажу! Вам ведь интересно, как зверей растить? У меня прямо в кольце одно зелье есть! Но просто так, не подготовленному, его давать нельзя, а то зверь умрёт! Убьёте, вам никто не расскажет!
Сайрус посмотрел на меня. Он ничего не спрашивал и просто ждал.
Я стоял над молчуном второй раз за утро. Тот, с арбалетом, убился сам, об мою плёнку, и с этим я как-нибудь потом разберусь. Этого надо было убивать, глядя на него, пока он скулит и просит пощады. Рука не поднималась. Десять минут назад я чуть не размазал его по плакуну и жалел, что не размазал, а теперь не мог.
— А если соврешь, и умрет зверь? Что тогда? — сказал я вслух, чтобы не молчать. — И куда ты в таком состоянии уйдешь из горящего леса?
Он замолчал.
— Отойди, — сказал Сайрус.
Я отошёл.
Глефа прошла коротко, без замаха. Лекс, которая смотрела, отвернулась. Сайрус сделал это так же спокойно, как до этого рубил арбалетчиков. Он был весь в крови, и только сейчас я заметил, что куртка на боку у него была разрезана, и там крови было больше, чем в других местах.
— Не оставляй в живых врага, который может выкарабкаться и поставить жизнь на то, чтобы отомстить. Это безрассудно, — сказал он и вытер лезвие о листву.
Больше он к этому не возвращался. Возразить мне было нечего, и это было хуже всего.
Потом Сайрус перевернул парня и снял у него со спины арбалет. Этот был целый, один на всех.
Корн присел над молчуном, стянул у него с пальца кольцо и протянул Лекс. Кольцо тоже было на Ци.
Лекс выложила всё на листву. Походное барахло, сушёное мясо, моток верёвки, странное зелёное зелье и шесть одинаковых склянок, залитых воском. В этих Корн, слишком бодрый для раненого, опознал сок, который два дня собирал. Только тут он был светлый, почти прозрачный. Корн взял одну, достал из своего кольца утреннюю и поднял обе к свету.
— Темнее, — сказал он. — Вот с чего.
Я вгляделся в зелёное. Ни названия, ни строчки.
— Лекс, — спросил я. — Это про него он говорил? Знаешь такое?
— В игре такого не было, — сказала она.
— Как думаешь, врал, что умереть может?
— Может да, может и нет…
Она подняла с листвы зелёную склянку и так и держала в кулаке, и Корн, который за склянку удавится, ничего ей не сказал. Он постоял рядом, пожевал губами и всё-таки сказал, но совсем другое: