— Я говорю на языке империи Мин, — Албычев решил прекратить это издевательство над русским языком и перешёл на минский.

— Это хорошо, недостойный говорить со мной, что ты знаешь этот язык. Я его также знаю, — сказал тот, в ком, если верить описанию и побрякушкам на одежде, Пётр Иванович признал самого правителя маньчжуров Нурхаци.

Лишь мимолётное, словно порыв ветра, сомнение коснулось Албычева и сразу же улетучилось. Всё же он решил действовать по тому сценарию, который ранее был принят, как единственно верный. Обострять и вынуждать противника идти на новый штурм крепости. Иначе маньчжуры могут после переосмыслить всё происходящее и придумать тактику противостояния. Поэтому нужно здесь и сейчас нанести максимум урона, чтобы подкосить мощь государства Нурцахи.

— Ты спрашиваешь моих условий? — Албычев подал знак своим спутникам быть настороже. — Я скажу тебе. Первое, я хочу, чтобы твой сын прислуживал мне за столом…

Пётр Иванович не успел закончить подготовленную речь, как Нурцахи взъярился, начал кричать и грозить карами небесными, с упоением рассказывать, как он будет медленно с извращениями убивать не только дерзнувшего такое сказать русского, но и всех, кого он только встретит.

— Всё? — спросил Албычев, когда правитель выдохся.

— Уби… — Нурцахи начал выкрикивать свою волю, но осёкся.

В сторону парламентёров в одну долю секунды были направлены пять винтовок и ещё четыре револьвера. Не был бы и он на прицеле русских ружей, силу которых уже успел оценить Нурцахи, то обязательно бы отдал приказ своим воинам умереть за честь правителя. Но… жить хочется каждому нормальному существу в мире, такова природа.

— Приди и убей меня! — сказал Пётр Иванович и усилием воли развернулся спиной к правителю маньчжуров.

Это было нелегко, шагов пятьдесят в сторону крепости Албычев ожидал удара в спину, но стрелки, оставшиеся на месте переговоров, не убирали винтовок, а тройка казаков всё ещё играла саблями, то и дело, выписывая замысловатые кружева холодным оружием.

— А ты лихой, Пётр Иванович, ух, и лихой же! — восторгался Верещага, когда Албычев рассказал, о чём он говорил на минском наречии с Нурцахи.

Новый штурм не заставил себя ждать. И это было такое ожесточение со стороны маньчжуров, какое могло бы привести их к победе, если бы случилось с самого начала. Но сейчас уже многие подразделения были потрёпаны, немалое количество вражеских командиров выбиты. И потому решительность и напор со стороны маньчжуров постепенно, но неуклонно приводили к хаосу и безумству, где больше посадочных мест у бессмысленной смерти, чем у героической победы.