Попробовал пошевелиться. Нет, руки слишком стянуты, оставались свободными только ноги. Но они пока реагировали плохо на сигналы мозга. Чем это меня таким оглоушили?

Появилась знакомая морда — бородач, которого я видел в сауне, именно он и еще один направлялись до кабинетов в обнимку с девками легкого поведения. Второй, видимо, добегался.

— О-о, как хорошо! Ты, мужик, просто красавец! И это говорю без всякой херни! Ни разу не противный. Только подумал, что пора бы тебе уже в себя прийти. Смотрю, и ты зенками хлопаешь. Красава! — продемонстрировал тот оттопыренный большой палец в штурмовой перчатке, а затем с руганью и матами, схватил меня за шкирку, — Только тяжелый, падла!

Потащил по комнате, угол обзора сразу увеличился. Посадил на обычный советский деревянный стул, заведя скованные руки за спинку. Примотал скотчем ноги к ножкам. Самое поганое, что я только минуты через три обрел полный контроль над телом, но уже не дернешься. До этого, как деревянный. Бородач же посмотрел эдак довольно, словно любуясь.

— Погоди немного, потом и к спинке примотаю. Да, ладно ты, не дергайся, не скажу, что больно не будет. Больно будет, и будет охрененно больно! Видишь, как бывает. Ну, хоть помычи что-нибудь? Последняя просьба там или еще какое пожелание?

Вот ведь, тварюга, еще и глумилась.

Тот взял с кровати в руки мой же ПБ или не мой, но ПБ. Сука.

Затем медленно убрал пистолет в кобуру на бедре. Покопавшись в карманах, достал небольшой цифровой фотоаппарат, и принялся выбирать место, куда его пристроить, я же лихорадочно просчитывал свои варианты. И все они не внушали оптимизма от слова «совсем». Бородач же тихонько насвистывал какую—то незнакомую мелодию, выбирая лучший ракурс.

Вот что делать?

И что я могу?

Упасть на стуле?

А смысл?

У него пистолет и, возможно, не один и, скорее всего, автомат. Ножки же стула вряд ли от такого финта подломятся, да стоял он практически вплотную к стене. Завалиться на бок? И опять те еще варианты… Должен, должен быть выход!

Его не могло не быть, главное, не сдаваться.

…Грязная клетка, рядом во второй находился соотечественник — Серега Махров, как он угодил и чем не понравился новой власти неизвестно.

А на наших глазах, разделывали, будто на конвейере людей. Белых и черных. Боялся тот до жути, не меньше меня. И твердил, твердил одну и ту же мантру, повторял ее раз за разом:

— Никогда, слышишь, никогда не верь, что умрешь! Пусть твою голову уже затолкали в петлю! Не верь! Не верь им, не верь себе! Ты будешь жить, ты… Ты вечен! Никому, никогда, не верь! Борись, дерись за свою жизнь. До конца, до последнего вздоха! — шептал и шептал он яростно, а этот блеск в глазах…