— А обычно ты точно также себя ведешь? К девкам незнакомым целоваться лезешь? — и посмотрел, чуть сощурившись, очень и очень внимательно, — Подумай, может быть с тобой что-то не так? Это не шутки!

— Да, вроде бы все так…

Какие тут нахер шутки⁈ Да, у меня уже гуси с привязи срываются! Надо срочно к местным эскулапам валить. А еще долбанный Цемент со своей тайной! Так бы рассказал, все Граниту, как на духу. Но нельзя. Или можно? Нет, у меня же не сейчас эти качели с настроением начались, похоже, вот откуда ветер дует. Поэтому лучше промолчу…

— Ясно, — тяжело вздохнул тот, — Что ничего не ясно! А ты темнишь! Я думаю, что ты под нимфу попал! Только зачем ей тебя под молотки подводить? Вот в чем вопрос… Задумайся.

— Но с ней же Третьяк разговаривал, — влез Каштан.

— Третьяк ментат слабенький, а Хельга может сильнее. Кто знает, сколько у нее даров? Я — нет! Или кто-то левый интригу заплел. Поэтому думать надо, — обратился уже ко мне, — Ухо востро держи, ничего не бойся, пока ты свежий и под нашей защитой, они не сунутся. Но погань какую-нибудь могут сделать.

Командир встал и, чуть сгорбившись, решительно направился к выходу. Блондинка специально делала все, чтобы я обратил на нее внимание, а затем красноречиво провела ребром ладони по шее и улыбнулась.

Я ей подмигнул.

— Люгер, крестник, твою мать, что это было? — голос появившегося Третьяка звучал обеспокоенно.

Наконец нашел правильное определение случившемуся.

— Основной инстинкт, мля!

…Резкий вдох обжег легкие, едва не взвыл. Есть расхожее выражение — «ощущение полного присутствия», вот и у меня оно было, это самое ощущение, будто какая—то мерзкая мохнатая тварь забралась в грудину и теперь водила там, внутри, наждачной бумагой с крупным зерном. Туда—сюда! Проведет, падла, замрет и смотрит на реакцию. Осклабится довольно, показывая гнилые кривые зубы, и вновь — туда-сюда! Присутствовала, короче.

Даже заорать не получалось.

Рот был набит какой-то дрянью. Слюна подкатывала к горлу, пищевод при глотательных движениях обжигало, куда той кислоте. А еще веки, тяжелые, стопудовые. Теперь я понял все чувства гоголевского Вия, ту его тоску в голосе, когда надо было их поднять, а добрых молодцев с вилами поблизости не оказалось. Вдобавок безумный кузнец Вакула обернул наковальню мягким войлоком и теперь мерно и монотонно долбил по ней двухпудовым молотом. Долбил, сука, в моей голове!

Духхх…

Духх…

Дудуххх…

Духх…

Духхх…

Не знаю, сколько в реальном времени провел в таком состоянии — десять секунд, пять минут, двадцать, но в моем измерении прошла бесконечность. И страх сначала тихонько показал из закоулков разума свою мерзкую морду, затем нерешительно, чуть боязливо выполз, а потом, осмелев, стал заполнять собой все. Больше всего ужасало то, что мозг будто был изолирован от остального организма. Мышцы чужие, тело перекручивало, ломило каждую кость, и оно отказывалось подчиняться. Жило своей жизнью. Дергалось с усердием доброго паралитика. Оставляя мне возможность только наслаждаться болью.