— Снегирь рябину любит, — ответил я. — А рябины у нас тут кот наплакал.
Отвечал я про рябину, а сам только тут заметил, что все это время почти не дышал, и выдохнул так, что пар повис облаком. Громов кивал и рассуждал про снегирей, будто минуту назад не спрашивал меня, кто я такой. Отпускать его к тракту, так и не заведя речь о деле, было никак нельзя, другого случая могло и не выпасть.
— Виктор Андреевич, мне отлучиться надо. Надолго.
— Куда, если не секрет? — Громов перевел взгляд с синицы на меня.
— В глубь леса, за овраги, — я махнул рукой на северо-восток, где за ельником совсем стемнело. — Там камень лежит. Земля вокруг него больная, вода стоит мертвая, птица к ней не садится, а звери одичали. И растет вокруг камня ковром трава, которая нужна Лариэль на сыворотку.
— Откуда вы это знаете? — осведомился десница.
— От зверей.
Брови у Громова поползли вверх впервые за весь вечер, и на лбу у него собрались морщины. Он откашлялся.
— Кгхм. Прошу прощения, что это значит?
— Родовая особенность, — я пожал плечами. — Наш род зверей понимает в самом буквальном смысле.
Руку из кармана Громов все-таки вынул и потер подбородок.
— Я успел убедиться, что у вас есть определенные… — он замялся, подбирая слова, — способности, — наконец выдал он. — Как у какого-нибудь Куклачева, скажем.
Я едва не переспросил вслух. Куклачева с его кошками я помнил по телевизору из прошлой жизни, а вот был ли такой дрессировщик здесь, я понятия не имел. Спросить, откуда Громов его знает, значило выдать себя с головой. А не проверка ли это вообще? Ладони в перчатках взмокли, и я кивнул, будто понял, о ком речь.
— Но не думал, что вы с ними общаетесь в самом прямом смысле этого слова, — Громов чуть прищурился. — Занятно. Можете продемонстрировать?
Отказать значило признать, что соврал. Я стянул перчатку, сунул два пальца в рот и коротко свистнул.
Первыми отозвались птицы. С ельника сорвалась стайка воробьев и рассыпалась по нижним веткам сосны, к распушенной синице подсели еще две, следом с треском на весь лес прилетели сороки, а сойка спланировала на сугроб у самых ног Громова и уставилась на него круглым глазом. Потом зашевелились кусты. Из-под елок высунулась рыжая лисья морда, за ней вторая, у края сугроба присели, прижав уши, два беляка, а по насту, оставляя цепочки мелких ямок, прискакали прыгуны и сбились пушистым комом у моих ног.
Последним из ельника вышел Волк Мрака. Шерсть его впитывала сумерки, и только глаза горели рыжим. Шагах в пяти он сел на снег, лисы тут же попятились от него за сугроб, а беляки задрожали, но с места не тронулись.