— Остальные — по вспышкам, — сказал Гордеев. — Без суеты. Целиться.
Лешие стреляли. Не залпами, а каждый сам, выбирая цель. Тихоня, лежавший на краю седловины, стрелял так же, как на Мтацминде: ровно, будто дышал, и после каждого его выстрела одна вспышка на гребне гасла и больше не загоралась.
Турки поняли, откуда по ним бьют. Пули пошли по седловине. Защёлкали по камням, засвистели, высекая искры. Кто-то из добровольцев вскрикнул, схватился за плечо и сполз за валун. Прохор, лежавший позади всех, где ему было велено лежать, тут же пополз к нему с сумкой.
Арам лежал рядом с Гордеевым и стрелял плохо, торопливо, после каждого выстрела жмурясь. Но не уходил и не прятал голову. Один раз, перезаряжая, он сказал вполголоса, ни к кому не обращаясь, что гребень слева называется у турок Курт-Таш, Волчий камень, и что дети на уроке всегда путали его с соседним.
А в ущелье батальон, поняв, что гребень прижат, поднялся и пошёл. Бегом. Третья рота. Четвёртая. Раненых несли на руках.
Турки попробовали спуститься с гребня, чтобы перехватить хвост колонны. Спускались по тому самому склону, где лежали жестянки Перельмана. И жестянки сработали.
Сработали не так, как Перельман задумывал. На этот раз он насыпал в них пороху и рассчитывал на взрыв. Взрыва не вышло: на морозе фитили отсырели, и из жестянок вместо взрыва повалил густой белый дым, который пополз по склону и затянул его, как туманом. Турки остановились в дыму, ничего не видя, закашлялись, закричали. А дым пах. Пах сладко, густо и тёмно, на весь склон.
Кизилом.
Прохор, перевязывавший раненого, поднял голову и принюхался.
— Перельман! — прошипел он через всю седловину. — Ты что, варенье моё?..
— Оно само туда лезет, — прошипел в ответ Перельман.
Дым держался минут десять. Этого хватило. Хвост колонны ушёл в ущелье, за поворот, и пропал.
— Уходим, — сказал Гордеев. — По одному. Тенью. Сафин последний.
Они уходили так же, как пришли. Из тени в тень. Небо на востоке уже серело, и тени становились мягче, короче. Сафин нёс «Гульнару» на плече, станок нёс запасной из-под Костромы, раненого добровольца вели под руки. Турки стреляли им вслед, но уже наугад, по пустой седловине.
Через час они были в ущелье, у своих. Батальон прошёл. Почти весь.
Гордеев сел на камень и только тогда понял, что руки у него замёрзли так, что не гнутся пальцы. Он посмотрел на них. Узкие, тонкие руки подпоручика Ветлугина, с колечком с гранатом на безымянном. Руки, которые в июле писали про сирень.
Шёл снег.
* * *
Рассвело совсем.
Гордеев поднялся на камень повыше и поднял бинокль. Тот самый, трофейный, цейсовский, снятый в августе с убитого немецкого офицера. Хороший бинокль, светлый, лучшая вещь после карты. Он посмотрел на гребень, с которого били ночью. Гребень был пуст, турки ушли за него.