На сосновые доски пола с сухим шуршанием просыпалась горсть крупной, мёрзлой клюквы и сушёного гороха.
— В угол. На колени, — отрезал он, возвращаясь к столу и с глухим стуком выдирая свой охотничий нож из столешницы. — Будешь стоять, пока дурь из башки не выветрится и пока прощения у хозяина не попросишь. Попробуешь встать раньше времени — выпорю так, что спать только на животе сможешь.
Кристина стояла посреди избы босая, растрёпанная, в рубахе до пят, чувствуя, как под льняным подолом нещадно горит отшлёпанная задница, а по внутренней стороне бёдер скользит предательская, горячая влага. За крошечным слюдяным оконцем, затянутым морозным узором, вдруг протяжно, тоскливо и совсем близко — прямо за сломанной калиткой — взвыл волк. Ему тут же ответили ещё три глотки, а в ставню снаружи глухо царапнуло чем-то когтистым.
Север даже не обернулся к окну. Только покосился на неё через плечо блеснувшим в полумраке золотым глазом:
— Ну? Я два раза не повторяю.
Когти за окном скребнули ещё раз — протяжно, со скрежетом по мёрзлому дереву, словно кто-то снаружи пробовал ставню на зуб. В щель между брёвнами тянуло холодом и псиной.
Кристина сглотнула вязкую слюну. Инстинкт самосохранения, который пять лет спал под слоем гиалуронки и московского цинизма, наконец-то проснулся, дал ей ощутимого пинка и популярно объяснил: за этой дверью — смерть в пасти дикого зверья, а внутри — двухметровый психопат с тесаком, у которого свои представления о клиентском сервисе.
Выбор был так себе. Даже хуже, чем между бывшим мужем и налоговой инспекцией.
— Я вам это в гугл-отзывах припомню, — процедила она сквозь зубы, высокомерно вздёрнув подбородок, хотя голос предательски дал петуха. — Единицу поставлю. С фотографиями антисанитарии.
Она развернулась с грацией оскорблённой королевы, идущей на эшафот, и прошествовала в тёмный простенок между горячим боком печи и бревенчатой стеной. Опускаться на колени пришлось медленно, с тихим шипением: сухие горошины тут же больно впились в нежную кожу чашечек, а мороженая клюква с тихим лопаньем раздавилась под весом тела, пачкая подогнутый подол льняной рубахи кислым алым соком.
Отшлёпанные ягодицы горели так, будто она села на раскалённую сковородку. Любое движение отзывалось тупой, пульсирующей болью, которая по какой-то извращённой логике организма тут же спускалась ниже, заставляя мышцы внутри мелко, судорожно сокращаться.
За её спиной Север шумно выдохнул, бросил нож на стол и принялся наводить порядок. Она не видела его, но спиной, каждым нервным окончанием ловила тяжёлую поступь его сапог. Вот он поднял с пола её мокрые джинсы, брезгливо встряхнул и повесил на верёвку над печью. Вот пнул в сторону её злосчастную белую шубу.