Расформированный провинциальный цирк давно стоял заброшенным на окраине города — облупленный полосатый шатёр, некогда яркий, а теперь выцветший до состояния грязно-серых лохмотьев, ржавые клетки для животных, заросший бурьяном двор и чердак служебного здания, доверху забитый реквизитом, который никому не был нужен уже добрых тридцать лет.
Артём, разыскивая экспонаты для расширяющейся коллекции музея, притащил Аню именно туда, вооружившись фонариком и разрешением от местной администрации, мечтающей наконец снести аварийное здание, но не имеющей на это денег в бюджете уже который год подряд.
— Осторожнее на лестнице, — предупредил он, светя вверх узким лучом, — половина ступенек сгнила, того гляди провалишься. Тут ещё в прошлом году бомжи жили, пока их не выгнали, так что смотри под ноги внимательно.
Чердак встретил их плотным запахом плесени, пыли и чего-то неуловимо театрального — то ли грим, то ли остатки старых декораций, пропитавшие дерево за десятилетия. Среди сломанных кукол с облупившейся краской и истлевших афиш с выцветшими, едва различимыми изображениями клоунов и акробатов обнаружилась резная деревянная крестовина — та самая рама, за которую кукловод держит марионетку, — с обрывками нитей, всё ещё свисающими по краям, будто марионетка сбежала совсем недавно, а не десятилетия назад.
Аня протёрла пыль рукавом, разглядывая затейливую резьбу — то ли розы, то ли языки пламени, вплетённые в дерево неизвестным мастером с явным вкусом к деталям.
— Красивая работа, — заметила она, поворачивая находку в руках, любуясь игрой светотени на резьбе.
Стоило Ане коснуться дерева, покалывание пробежало по коже с лукавой, почти щекочущей игривостью, совсем не похожей на прежние ощущения.
«Ну здравствуй, красотка, — раздался в голове вкрадчивый, слегка хрипловатый мужской голос с явными нотками циркового зазывалы, растягивающий слова с почти театральным удовольствием. — Феликс. Для своих — Крючок, прозвище такое ещё с юности прилипло, не спрашивай почему. А ты, гляжу, честная девочка, аж светишься вся этой честностью. Тебе тут самое место было — цирк обманщиков давно закрылся навсегда, а вот я, гляжу, ещё пригожусь кому-то».
Артём, наблюдавший за резкой переменой в лице подруги — та вдруг прищурилась с лукавым, оценивающим прищуром, — только вздохнул устало.
— Опять, да? Прямо чувствую по твоему лицу.
— Опять, Артёмушка, — усмехнулась Аня чужой, лукавой улыбкой, склонив голову набок совсем не по-своему. — Только этот вроде поприятнее прежних будет, весёленький.
Феликс, в отличие от прежних гостей, не столько менял манеры Ани, сколько обострял её чутьё — теперь она с пугающей ясностью видела мельчайшие фальшивые нотки в чужих словах, малейшую наигранность в улыбке, каждую заминку перед откровенной ложью.