– Ты когда-нибудь спал с парнем?

Интересный вопрос в интересных обстоятельствах.

– Нет.

Никто из них не мыслил на трезвую голову, иначе один не стал бы задавать такой вопрос, а другой – честно отвечать.

– Но мог бы?

– Не знаю. Думаю, да.

Это «не знаю» не имело никакого отношения к неуверенности или страху, в нем скорее просачивался ответный вопрос: «А нужно ли мне это вообще?»

– Зачем ты меня поцеловал?

– Решил кое-что проверить.

– И как? Узнал, что хотел? – По глазам Лайта, которые Мин видел сквозь нетрезвую пелену, не удавалось понять, скрывалось ли в вопросах что-то большее, чем любопытство. Мин также не знал, таилось ли в Лайте умение соблазнять. Даже если нет, тот осваивал его неосознанно.

– Узнал, – раздался почти что шепот.

– И я узнал, – эхом отразился голос. – Оказалось, я все еще способен чувствовать, а ведь думал, что меня перестали интересовать такие вещи. Помнишь, ты спрашивал тогда в грузовике, как я мог весь универ ни с кем не встречаться? Но мне действительно не хотелось, какую бы трагедию из этого ни устраивала Май или другие. Желания… их просто не было. Может, следовало раньше поцеловать кого-то самому и проверить. Ведь многие так делают… без последствий и обязательств. А мне никогда не хватало смелости для подобных поступков, что бы я там себе не фантазировал. – Лайт закончил неожиданное признание, словно окончательно измучавшись.

Рассудку не помешало бы быть сейчас в более подобающем состоянии. Мин боялся, что завтра не вспомнит этот разговор ясно. Однако пока еще не потерял способность говорить, произнес:

– Можешь проверить сейчас. Да и вообще, не знаю, что ты там мог понять по секундному прикосновению.

Лайт посмотрел ему прямо в глаза. Мин не понимал, что за ожог опаляет его кожу. Парень глядел на него множество раз, но теперь в чужом взоре отражалось что-то иное, неизвестное ранее напряжение. Никто из них не разрывал зрительный контакт. Все его тело превратилось в один натянутый нерв. Это было непривычно и даже чуточку страшно. Впервые Мин ожидал чьего-то ответа, как будто приговора палача. В этот момент это казалось самым важным, а потом Лайт зашептал с непонятной ему мукой:

– Нельзя.

Он с самого детства ненавидел это слово.

– Почему?

– Мы так поступаем, потому что пьяны. Утром пожалеем об этом. Мне нельзя творить такие глупости. – Лайт закрыл лицо руками и отчаянно тер глаза, точно те видели то, чего не должны.

А можно ли ему так же оттереть и свое сердце, что предательски грохотало в груди? Непозволительно. Иррационально. Отчаянно.

– Именно потому что мы пьяны, почему бы и не сделать глупость?