Шнифт прохаживался между рядами, избегая подходить к нашему столу. Но всех остальных старательно курощал, покрикивая: «Ровнее, ровней эфир заливай!» и «До упора забивай шарик, по’эл?»

— Делать чего будем, мальчики? — спросила кхазадка, постукивая по столу пальцами.

— Уже кое-что сделано, — сообщил Карлос. — У фельдшерицы были контакты каких-то немцовских друзей на воле. Она им раньше письма на почту носила. И щас сама написала — мол, какой-то блудняк происходит, Макарушка в карцере. Имейте в виду, типа.

— Это хорошо, — сказал я, катая по столу шарик. — Только этого мало. Что делать? Бить в колокол, наносить ответный удар. Я сейчас пойду к Дормидонтычу. Думаю, он к этой истории непричастен — сильно грязная.

— Да, Дормидонтыч не стал бы связываться, он у нас известное ссыкло, — кивнул Карлос.

— Именно. Раскрою ему глаза — он охренеет. А дальше по протоколу: пусть сообщает опричникам, пока другие не сообщили. Свидетелей произошедшего — куча. Такого залета Гнедичам не простят.

Я резко встал, стул с грохотом повалился на спинку.

— Куда, Строганов! — заорал Шнифт с той стороны цеха. — А ну, сядь!!!

— Я с тобой схожу, — насупился Карлос.

— Нет, ребята. У вас другая задача.

Быстро, покуда начальник цеха не дал охраннику прямой приказ меня не пускать, выскочил на улицу. Шнифту, впрочем, уже стало не до меня: Карлос, Гундрук и Фредерика затеяли в цехе свою движуху.

А я побежал к административному корпусу.

…Но нарвался на Карася.

Корпус, где сидит Дормидонтыч — самое основательное строение в колонии. Еще, кажись, 19-го века здание, с портиком и пилястрами. Осколок той самой «магической академии», о которой никто толком ничего не знает, но которая тут была до того, как возникла Тарская исправительная колония. Стены полметра толщиной, окна фигурные, и кованые решетки на них тоже фигурные. Двери двустворчатые, пафосные, а за ними мраморная лестница.

— Строганов, стоять!

Останавливаюсь.

— Вольдемар Гориславович! В рабочем цеху сейчас никто не занимается зарядкой амулетов. Там забастовка! Когда я доберусь до Беломестных — а я до него доберусь! — он узнает, что вы это все прошляпили, а меня к нему не пускали. Счастливо оставаться!

И, больше не обращая внимания на опешившего Карася, скрываюсь за елкой.

Растут близ администрации четыре елки — второй кусок нашего скудного дендрария, наравне с березками за хозкорпусом.

Кстати, про березки…

Я бегу дальше — туда, где живописной античной руиной, обжитой креативными варварами, возвышается на краю колонии дядюшкина «вилла».

Но по пути заворачиваю к хозкорпусу.