Стёкла начинали покрываться изнутри тонким узором инея — дыхание Хрущёва и водителя, невидимого за перегородкой, медленно превращалось в хрупкую белую паутину. Генсек бездумно провёл пальцем по стеклу, оставляя прозрачную полосу, сквозь которую проникал болезненный январский свет. Москва за окном казалась ненастоящей — люди двигались короткими перебежками, прячась от мороза, дым из труб стоял вертикально.

Первый секретарь ЦК КПСС — должность всё ещё непривычная, титул, который никак не хотел прирасти к его имени — отвернулся от окна и посмотрел на свои руки. Руки крестьянина, как любили шептаться за спиной коллеги из Президиума. Грубые, с толстыми пальцами, с ногтями, которые, несмотря на маникюр кремлёвского парикмахера, всё равно выглядели так, словно только что выбрались из шахты. Эти руки никогда не подводили его. В отличие от людей.

Хрущёв поймал себя на том, что барабанит пальцами по подлокотнику — нервная привычка, от которой давно стоило избавиться. Остановил руку усилием воли и позволил мыслям вернуться к основной теме. Маленков и его фракция становились слишком самоуверенными. После смерти Сталина прошло почти два года, но Маленков продолжал удерживать значительную власть как Председатель Совета Министров, опираясь на своих людей в правительстве и силовых структурах. Особенно беспокоило влияние Маленкова на некоторых военных и часть госбезопасности, неофициально сохранившуюся от бериевской эпохи.

Дело было даже не в личной неприязни — хотя теперь Хрущёв и смотрел на Георгия с холодной расчётливостью, он помнил вечера за шахматами в Кунцево, когда они шутили над сталинскими причудами, понимая друг друга с полуслова. Помнил, как Маленков поддержал его после смерти сына Леонида. Но дружба — роскошь для тех, кто не держит страну в своих руках. Государство не могло больше функционировать в режиме двоевластия. Кто-то должен был уйти. И этим кем-то не собирался становиться Никита Сергеевич.

Он усмехнулся своим мыслям. Его недооценивали — всегда. Сначала из-за происхождения, потом из-за недостатка образования, потом из-за манеры говорить — нарочито простой, часто грубоватой. Образ деревенского простака, которого за глаза презрительно называли «мужиком в пиджаке», стал лучшей защитой. За этой маской легко было скрыть острый ум и беспощадную волю к власти, отточенную годами выживания в сталинской мясорубке.

А ещё за маской можно было спрятать такие операции, как та, что разворачивалась сейчас. Операции, о которых знали только трое: он сам, председатель КГБ Серов и один исполнитель, чьё имя никогда не произносилось вслух.