Даже трава вокруг замка растёт какой‑то унылой и серой, будто сама решила не привлекать внимания. Всё это не выглядит ужасающе, скорее печально, как будто сам замок когда‑то был красивым, а потом решил: «Да всё, я больше не буду стараться».
Экипаж останавливается у входа. Кучер помог мне спуститься, и я остаюсь наедине с этим пыльным величием.
Напротив двери стоит высокий мужчина в чёрном камзоле, руки скрещены на груди, лицо вызывает одну‑единственную ассоциацию: недовольный хозяин, который готов облаять даже собственную тень. И вдруг я понимаю, что он уже смотрит на меня. И смотрит он так, как будто лично я виновата во всех неудобствах этого мира — от плохой погоды до того, что у него сегодня кофе остыл.
— Очередная неумеха пожаловала? — произносит он хмуро. — Ты из этого жалкого сборища уборщиков, да? Мне обещали, что пришлют хотя бы того, кто умеет держать в руках швабру, а не только свой задранный нос. Но я, кажется, переоценил здешние возможности.
— Добрый день, — отвечаю я с улыбкой, которой обычно обезоруживаю школьных завхозов. — Ксанна, агентство «Чисто, но не всегда». Обещаю, что швабру я держу даже лучше, чем свой нос. А нос у меня, кстати, очень скромный.
Он даже не пытается спорить. Просто морщится так, будто я нарушила сразу три приличия и ещё одно, которое он сам только что придумал.
— Не переоцени себя, — рявкает он. — И вообще, твоя наглость оскорбительна. Мне нужны не шутки, а порядок. Хотя, подозреваю, с тобой и это слишком много.
— Что‑то я не поняла, — я спокойно беру свою сумку. — Вы хотите, чтобы я убиралась, или чтобы я боялась? Совместить трудно. Обычно я либо одно, либо другое. А у меня сегодня как раз день, когда я выбираю уборку: страх я оставила на вторник, но он не пригодился, так что я его отменила.
Он молчит. Только брови сходятся ещё сильнее, образуя на лбу такую глубокую складку, что туда можно было бы спрятать записку «не беспокоить».
И вот тут я окончательно понимаю, что работать тут будет не так уж и легко.
А хозяин грязного замка красавчик каких поискать, кстати, надо признать. Высокий, темноволосый, широкоплечий. Но действительно хмурый и надменный, как будто весь мир состоит из грязи, которую он просит убрать, а потом ещё и извиниться за то, что она вообще существует.
Мужчина не отвечает, только разворачивается на каблуках, а его плащ взлетает за ним, будто он репетировал этот жест перед зеркалом лет десять.
Может, и репетировал — у таких, как он, на это уходит половина жизни.
Мы идём по широкой лестнице внутрь, перила прохладные и слегка влажные на ощупь, как будто камень здесь вообще не научился быть тёплым, а перила потёрты до гладкости руками многих поколений слуг.