— Ну ты и хват! Здоров кулаками махать, паря! Я в жизни такого не видывал! — донеслось из толпы.

Сенька, держась за живот, злобно пробурчал:

— Да ты… ты же…

Тут же к нему подошел уже Тит и пристально так посмотрел, а Фомич, уже стоявший в толпе, вдруг громко рассмеялся:

— Заткнись, дурак, пока цел! Сейчас тебе один объяснил, а может, и все обчество приголубить!

В этот момент дверь барака со скрипом открылась. На пороге стоял унтер с двумя солдатами, тащившими котел с кашей.

— Чего тут у вас? — Унтер прищурился, окидывая толпу взглядом.

Тит, стоявший рядом, невозмутимо ответил:

— Да так… беседуем. Ребята грелись да поскользнулись, — он показал на Сеньку и Гришку, которые как раз пытались подняться.

Унтер фыркнул и внимательно прошелся по всей толпе взглядом, понуждая арестантов опускать перед ним глаза, а после кивнул солдатам ставить котел:

— Ладно, разбирайтесь сами. Только чтоб к утру все ходить могли!

Когда конвой скрылся, Трофим робко тронул меня за руку:

— Спасибо, братец. Вот не ждал!

— Да ты и сам не из робких, — хлопнул я его по плечу.

Фомич, разливая кашу по мискам, хрипло рассмеялся:

— Смотри, сударик да соколик! Теперь ты у нас и кашу делить будешь, и драки мирить. Не иначе, в «иваны» метишь!

— В «иваны» — нет, — улыбнулся я, забирая свою порцию. — А вот кандалы бы сменил — это да!

В углу, где сидели «поскользнувшиеся», кто-то злобно буркнул:

— Щас мы тебе кандалы сменим, жди…

Но даже он умолк, когда Тит, не отрываясь от еды, протянул в его сторону ложку — словно штык.

А Изя-Зосим, наблюдавший за всем из-за своих круглых очков, философски заметил:

— Ой, ну я вас умоляю! Разве можно так драться? Это же не по-людски! Надо было просто дать им по рублю — и все были бы довольны!

Народ заржал. Даже Сенька с Гришкой невольно ухмыльнулись.

Так и сидели — кто с синяками, кто со смехом, но все с полными мисками и сытые.

С утра после переклички я вновь заплатил унтеру две копейки и избавился от кандалов, стеречь меня поставили уже другого солдатика. Многие смотрели на меня с откровенной завистью и злобой. Зато Левицкий, увидев меня без кандалов, вновь гостеприимно пригласил в свои сани, где мы и продолжили коротать путь за беседой. Мне было любопытно узнать, как он здесь очутился, но тут не принято спрашивать. Кто захочеть, сам расскажет, да и корнет об обстоятельствах своего осуждения отзывался очень скупо, обмолвившись лишь, что на каторге он проведет следующие пятнадцать лет, если раньше не помрет от чахотки или иной болезни.

Уже подъезжая к очередному острогу, я вспомнил о нашем еврейчике, настоятельно рекомендовавшем ознакомиться с Уложением о каторжанах.