«Мертвым оно уже ни к чему, а нам — в самый раз!» — подумал я цинично. Оглядевшись по сторонам, быстро подскочил к телу. Ружье — старая кремневка, но лучше, чем ничего. Не забыл и патронташ с бумажными патронами. Тяжелое, неудобное, архаичное, как экскременты мамонта, но все же это было оружие! Теперь наши шансы хоть немного, но выросли.

Пригибаясь, добрался я до пристройки Левицкого. Дверь оказалась заперта изнутри.

— Господин Левицкий! Владимир Сергеевич! Это я, Серж! Открывайте! — постучал я условным стуком.

Дверь со скрипом приоткрылась. Левицкий стоял на пороге, бледный как полотно, глаза круглые от ужаса. В его каморке было слышно эхо выстрелов и криков снаружи.

— Что там происходит⁈ Бунт⁈ — прошептал он.

— Он самый, ваше благородие! Наш шанс! Мы уходим! Вы с нами? Решайте быстро! — Я шагнул внутрь.

— Но… — с сомнением произнес он.

— Нет времени рассуждать! Идемте! — Я схватил его за руку. Он попытался вырваться.

— Решайтесь! — рявкнул я, теряя терпение. — Или идете со мной сейчас, или я вас тут пристрелю из этого ружья, чтобы не мучились выбором! Ну же, сударь!

Левицкий судорожно кивнул.

— Хорошо… я… я иду…

— Вот и отлично! Но поторапливайтесь, время не ждет! Ваш тулуп! Запасы! Быстрее! — Я помог ему натянуть теплый тулуп, который сам же и подарил. Ирония судьбы!

Мы выскользнули из каморки. Левицкий еле передвигал ноги, постоянно оглядываясь. Приходилось буквально тащить его за собой, шипя ругательства сквозь зубы. Аристократ, блин!

Снова перебежками, прячась за сугробами и постройками, под прикрытием метели и общего хаоса, мы добрались до северной стены, к заброшенным баням. Там уже ждали наши: Тит, Сафар, Фомич, Софрон, Захар и Изя. Нагруженные мешками с сухарями и юколой. Лица у всех напряженные, но решительные.

Захар, сжимая в руке факел, бежал впереди; за ним Софрон с ружьем. Далее арестанты вытянулись в цепочку, тяжело шагая под весом мешков с юколой и ржаными сухарями. Остановились, надели снегоступы. Пурга торопливо заметала наши следы; через полчаса уже и не разберешь, кто и куда тут бежал.

Когда совсем стемнело в лесу, мы вытоптали себе небольшую поляну для костра, устроили в глубоком снегу лежки, застелили их лапником и затаились до утра, грызя опостылевшую всем сушеную рыбу и закусывая снегом. Прикинули наши трофеи: у нас три ружья, два подсумка с бумажными самодельными патронами, два солдатских тесака, три штыка. Итого — шестьдесят восемь выстрелов. Неплохо! Конечно, с арсеналом солдат на прииске это никак не сравнимо, но все же собственные стволы внушали спокойствие и уверенность. И так-то под шум ветра, под вторящий ветру отдаленный волчий вой мы уснули, слушая шелест падающего на нас снега.