На улице послышался шум: поблизости шли ремонтные работы. Рессел задвинул оконную раму, обвязал больное колено старым шарфом и мгновенно уснул на неразобранной постели.
Когда он проснулся, лучи заходящего солнца окрашивали стены в мрачный красноватый цвет. В спертом воздухе комнаты стоял запах пота и грязной обуви. Джон с трудом поднялся и сел. Его тошнило. Боль, терзавшая ногу, перетекла в другие части тела, заполнив их целиком. Голова кружилась, во рту застоялась горечь; он попробовал сжать кулаки и почувствовал непривычную слабость в руках. Лучше всего было снова заснуть, но Рессел, даже во сне ясно помнивший обо всем, что с ним приключилось, встал и, придерживаясь за стену, опять вернулся к почтовому ящику, ожидая найти в нем приказ о досрочном увольнении, свежий выпуск газеты с обличительной статьей, вызов на товарищеский суд или прочее в этом роде — а может, и все разом. Конечно, статья в газете не могла появиться за несколько часов, но короткий дневной сон сбил Ресселу точное ощущение времени, и он не сразу понял, что сутки, за которые в его жизни успело произойти непоправимое, все еще длятся.
В ящике, однако, нашлось только напоминание о пропущенном ужине, а с ним — короткая записка от Линдена, предлагавшего встретиться и поговорить. Отвечать Рессел не стал. Он решил одеться и выйти на улицу.
Тревожные краски заката сменились мягким предсумеречным сиянием. Крупные белые цветы на клумбе пахли пронзительно и сладко. Уборочный механизм скользил по тротуару, собирая пыль и опавшие лепестки. Никто не курил у входа, и улицы казались до странности пустыми. Наткнувшись на табло с новостями, Джон вспомнил, что сегодняшним вечером в городке выступает известный оркестр, и жители прямо сейчас аплодировали музыкантам в зале дворца собраний. Если бы рейс на Песочные Дали закончился по-другому, то Рессел, стараниями школьных учителей получивший неплохое представление о серьезной академической музыке, и сам отправился бы на концерт, надев ради этого парадную форму; должно быть, оркестр играл «Богатырскую симфонию» одного старинного композитора — под звуки ее уходили в небо первые корабли. Но сегодня Джон желал одиночества и лишь порадовался удивительному единодушию, с которым его коллеги, знакомые и соседи отправились приобщаться к искусству. Он побрел прочь от площади, не опасаясь встретить прохожих. Огонек его сигареты плыл по воздуху, покачиваясь в такт неровным шагам.
Прохладный ветер с озера взлохматил Джону волосы. Под ногами сухо зашелестела галька. Рессел дошел почти до самой воды и уселся на камень, осторожно вытянув больную ногу. Он устал. В горле першило от табака.