— Уверен? — спросил я. В голове все еще шумело после ресторана.
— На девяносто процентов, — улыбнулся Миша. — Сам понимаешь, в наших делах сто процентов не бывает, девяносто — максимум. Так что, усиливаем меры безопасности на ближайшее время. А за Абхазом мы присмотрим, не беспокойся.
— Усиливаем, значит усиливаем, — согласился я.
— Что там высшие чины говорят? — спросил Афганец. — С комбинатом канитель долго продлится? Хорошо бы побыстрее.
— Хрен знает… — пожал плечами я. — Сейчас там прокуратура копает… Депутатская комиссия. Снять старого директора. Найти нового… Согласовать. Назначить. Это все время…
— А времени нет, — сказал Афганец с каким-то отчаянием. — Кстати, твой партнер от нашей охраны отказался. Категорически.
— Матвей? — спросил я.
— Он самый. Думает, что боксеры ему помогут… И, вроде бы, неглупый парень. Придумал себе что-то…
— Я с ним поговорю, — сказал я. — Давай по Абхазу. Мы ему два дня на сборы определили. Если не уложится…
— Понял, — сказал Миша. — Если не уложится, мы его навестим.
— Договорились, — кивнул я. — А сейчас домой поеду… Башка трещит…
Миша понимающе кивнул.
Приватизация фактически еще не началась, хоть о ней и трубили в газетах и журналах… еще не началась, но собственность уже делили. Конечно же, не только мы. Все, кто сидел на ресурсе, старался этот ресурс прибрать к рукам в той или иной форме. «Крепкие хозяйственники» — советские директора активно занимались переводом собственности из государственной в другие формы. Пока, преимущественно, в коллективную. Заводы превращались в акционерные общества, где каждому сотруднику от директора до уборщицы полагался определенный пакет акций — доля в будущей прибыли. Естественно, все это делалось не для того, чтобы уборщица тетя Дуня получила свой дивиденд, но только для того, чтобы товарищ директор со своим окружением получил возможность самостоятельно распоряжаться произведенной продукцией, без контроля всяких Госпланов. Самая заветная мечта у красных директоров последних дней СССР была проста и понятна — торговать на экспорт за валюту. Где-то в Москве еще заседали члены Политбюро ЦК КПСС, придумывали какие-то странные резолюции, еще велась подковерная межфракционная борьба, но все это не имело уже почти никакого значения.
Советский Союз заканчивался. Без войны и большой крови, без интервенции и оккупации. Он заканчивался потому, что в него перестало верить большинство людей. Буквально на глазах он исчезал, стирался из общественного сознания — именно так исчезают страны и даже целые империи — в них просто перестают верить. Даже Раису Максимовну почти перестали ненавидеть — чета Горбачевых не по дням, а по часам теряла свое значение, в них перестали верить еще раньше. Верить начали совсем другому человеку, который открыто говорил о том, что лично ему стыдно пользоваться правительственными дачами, распределителями и прочими благами. И даже написал об этом небольшую книгу, на которой наши ушлые коллеги-кооператоры, связанные с издательствами, зарабатывали огромные деньги — в эти золотые дни об авторском праве имелось представление самое смутное, а разметали книжку нового всеобщего любимца — куда там горячим пирожкам!