К тому же свободной рукой латиноамериканец поглаживал Мусю. При этом курил и галантно распахивал двери.
Вдруг Маруся уловила странное потрескивание. Прислушалась. Как выяснилось, это штаны латиноамериканца трещали от напора буйной плоти.
Следует отметить еще и такую подробность. Когда они выходили из лифта, мальчик неожиданно проснулся. Он посмотрел на Рафаэля безумными, как у месячного щенка, глазами и спросил:
– Ты кто? Мой папа?
И что, вы думаете, ответил латиноамериканец? Латиноамериканец ответил:
– Вай нот?
Разговоры
Я сел в автомобиль. Проехал три квартала. Вспомнил, что Маруся просила купить сигареты. Развернулся.
Наконец затормозил около ее подъезда. Может, думаю, гаечный ключ захватить на всякий случай? В качестве орудия самозащиты? Что, если Рафаэль полезет драться?..
Я не трус. Но мы в чужой стране. Языка практически не знаем. В законах ориентируемся слабо. К оружию не привыкли. А тут у каждого второго – пистолет. Если не бомба…
При этом латиноамериканцы, говорят, еще страшнее негров. Те хоть рабами были двести лет, что отразилось соответственно на их ментальности. А эти? Все, как один, здоровые, нахальные и агрессивные…
Драки, конечно, и в Ленинграде бывали. Но обходилось все это без роковых последствий.
Сидели мы, помню, в одной компании. Прозаик Стукалин напился и говорит литературоведу Зайцеву:
– Я сейчас тебе морду набью.
А тот ему отвечает:
– Ни в коем случае, потому что я – толстовец. Я отрицаю всякое насилие. Если ты меня ударишь, я подставлю другую щеку.
Стукалин подумал и говорит:
– Ну и хрен с тобой!..
Мы успокоились. Решили, что драка не состоится. Вышли на балкон.
Вдруг слышим грохот. Бежим обратно в комнату. Видим, Стукалин лежит на полу. А толстовец Зайцев бьет его по физиономии своими огромными кулаками…
Но дома все это происходило как-то безболезненно. А здесь?..
Ну, ладно, думаю, пора идти. Звоню.
Дверь открывает Муся Татарович. Действительно синяк под глазом. К тому же нижняя губа разбита и поцарапан лоб.
– Не смотри, – говорит.
– Я не смотрю. А где он?
– Рафка? Убежал куда-то в расстроенных чувствах.
– Может, – спрашиваю, – в госпиталь тебя отвезти?
– Не стоит. Я все это косметикой замажу.
– Тогда звони в полицию.
– Зачем? Подумаешь, событие – испанец дал кому-то в глаз. Вот если бы он меня зарезал или пристрелил.
– Тогда, – говорю, – можно уже и не звонить.
– Бессмысленно, – повторила Муся.
– Может, посадят его суток на двенадцать? Ради профилактики?
– За что? За драку? В этом сумасшедшем городе Нью-Йорке?! Да здесь в тюрьму попасть куда сложнее, чем на Марс или Юпитер! Для этого здесь надо минимум сто человек угробить. Причем желательно из высшего начальства. Здесь очередь в тюрягу, я думаю, примерно лет на сорок. А ты говоришь – посадят… Главное, не беспокойся. Я все это сейчас подретуширую…