— Не думай, дитя, — шепнул он, положив руку на её плечо. — Думаешь — проигрываешь.

Катя сжала кулаки. Ногти впились в ладони, но боли не было. Только холод. Она хотела сказать, что не может. Что это не она. Но Орин был прав — думать было нельзя. Думать — это вспомнить Мишу. Вспомнить, как всё пошло к чёрту. Она мотнула головой, прогоняя его лицо. Не сейчас.

Они уже были в квартире своей жертвы, поджидая её в темноте — забрались через окно, этаж был всего третий. Полицейский жил один, и никаких проблем с его устранением не должно было быть. Вряд ли кто-то ждёт дома засаду из двух вампиров. Но Катя всё равно чувствовала, как сердце — или что там теперь вместо него — колотится. Квартира пахла кофе и старой бумагой. На столе лежала рация, шипела помехами. Где-то в углу — фоторамка, но Катя не смотрела. Не хотела знать.

— Он идёт, — шепнул Орин, кивнув на дверь. Его голос был как нож — резкий, точный. — Готовься.

Ожидание было недолгим — через тридцать минут замок щёлкнул, и в коридоре вспыхнул свет. Катя увидела мужчину лет сорока, с сединой на висках и щетиной, будто он неделю не брился. Аврал. Хаос. Она знала, каково это. Он напевал что-то, какую-то дурацкую песню, и выглядел так, будто Системы не было. Будто не было монстров, порталов, смертей. Будто его коллеги не умирали этой ночью.

Он напевал какую-то песенку и выглядел так, будто вообще ничего еще не случилось — не было Системы, монстров, порталов и тысяч смертей. Как его коллег, так и мирных жителей.

— Действуй, — шепнул Орин и толкнул её вперёд.

Она замерла. На секунду. Сердце — или его тень — сжалось. Она не хотела. Не сейчас. Но Орин смотрел, и жажда шевельнулась, как зверь. Катя тряхнула головой и рванула впёрёд, тенью, быстрее, чем могла представить. Мужчина не успел вскрикнуть. Она зажала его рот, клыки впились в шею.

Кровь хлынула, тёплая, сладкая. Эйфория ударила в голову, как молния. Катя вцепилась сильнее, теряя себя. Тело в её руках дёрнулось, но она сжала его, не думая. Сильнее. Ещё сильнее. Хрустнула шея, и этот звук вдруг вернул её в чувства.

Она отпустила полицейского. Он рухнул на пол, глаза стеклянные, пустые. Катя смотрела, не дыша. Кровь стекала по её подбородку, но она не шевелилась.

— Что я наделала… — прошептала она. — Что же я наделала…

— Ты сделала всё правильно, дитя, — Орин шагнул к ней, взял за плечи. Его голос был мягким, но твёрдым, как камень. — Это твоя природа. Прими её.

Катя дрожала, сдерживая слёзы. Глаза покойника жгли, будто обвиняли. Но кровь на губах… Она облизнула их, не сдержавшись. Вкус был живым. Настоящим. И где-то в глубине, под ужасом, она чувствовала — ей понравилось.