Она была так мала ростом, что я подумал: «А как она здесь справится с печью, кастрюлями на полке?»

— Ты сама управишься? — Спросил я, и вдруг понял, что она знает моё имя. — Ты откуда меня знаешь?

— Так… Это… Сызмальства. Бабка я твоя. Двоюродная. Забыл? Давно не виделись.

Я опешил, но звякнул мобильник, и я на него отвлёкся. Такси.

— Не помню… Мне на самолёт надо. Как же ты управишься сама-то? Достанешь, или снять? — Я показал на кастрюли.

Федора Карловна вдруг взлетела над полом и сняла с крючка две железные кружки. Потом подлетела к столу и поставила кружки на белую накрахмаленную скатерть с вышивкой по краю. Всё ещё горячий чайник вылетел из печи сам и стукнулся на стол рядом, выплеснув из носика немного воды. А я медленно осел на лавку, правда, не забыв нащупать её руками.

Мыслей не было. Они в испуге попрятались.

Снова зазвонил мобильник.

— Отменяй такси, возвращай билет на самолёт. Поговорить надо. Быстро не управимся, — сказала Федора Рассвета Карловна.

— «Федорино горе», — всплыло название стишка Корнея Чуковского, часто читаемого мне бабушкой в раннем детстве. Бабушка, кгда читала его, всегда искренне веселясь. И теперь я, вдруг, понял, почему.

— Это не про меня, — насупясь, буркнула Федора.

Я, не раздумывая долго, вышел на улицу и расплатился с таксистом-узбеком, который, удивлённо приняв деньги, спросил:

— Что-то случилось брат?

— Рейс отменили.

— А… Ну давай!

Я вернулся в дом. И раскрыв ноутбук, перенёс дату вылета. Аннулировать билет пока не стал.

— Не пригодится он тебе, — сказала бабушка Федя, уже чистя картошку.

Я постепенно приходил в себя. Морозный воздух и разговор с узбеком вернули меня в реальность.

Снова присев на лавку, я заглянул в придвинутую мне кружку. Обычный бабушкин чай с травами и сушёной малиной. Как я люблю.

— Рассказывай, — сказал я, и отхлебнул горячее питьё. — Кто ты и откуда?

— Я же сказала тебе, — рассмеялась она. — Я твоя двоюродная бабка. Хотя, не… Скорее — троюродная.

Она делала ударение на «троюрОдная», поэтому звучало забавно.

— Сродственники мы, короче. По прадеду твоему. Тот ещё был охальник, царство ему…

— И откель ты нарисовалась «такая», бабушка, — в тон ей спросил я, несколько «юродствуя».

Федора глянула искоса на меня, и снова перевела взгляд на нож и картофелину, и усмехнулась.

— Пришёл в себя, значит. Шутишь. Это хорошо. Крепкий разум. Матрёна Карловна закалила.

И я понял, что отчества… э-э-э… у них… у бабушек… действительно одинаковые. Хотя… Может эта карлица просто мошенница? И притворяется?

— Не обманщица я, — хехекнула гостья. — Тушёнка есть? — Спросила она и открыла в стене за печью небольшую дверку «уличного холодильника». — Есть. Нашенская. Домашняя.