В его ладонях, сложенных чашей, сиял Лунный цветок.

Со Юнь держал его бережно, как мать держит новорождённого - с осторожностью, граничащей с благоговением. Лепестки цветка, прозрачные, как тончайший шёлк, переливались фиолетово-голубым светом, создавая вокруг себя мерцающее сияние, похожее на северное сияние, заключённое в крошечную чашу. Каждый лепесток был уникален: одни сияли глубоким сапфиром, другие - нежной лавандой, третьи же были почти прозрачными, с едва заметной голубизной, как чистая горная вода. А в самом центре золотистая сердцевина пульсировала мягким, тёплым светом в ритме его собственного сердца.

Со Юнь опустил взгляд на цветок, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на усталость. Десять лет он охранял это чудо, впитывая его свет, привыкая к ритму его дыхания. Десять лет тишины, прерываемой лишь шумом ветра да редкими криками ночных птиц. Он знал каждый камень на этой тропе, каждый изгиб корней, каждую травинку. Лес стал его домом, его крепостью, его тюрьмой.

- Ещё сто лет тишины, - негромко произнёс он, и его голос - низкий, с бархатистой глубиной, привыкший к молчанию - прозвучал в ночи подобно далёкому раскату грома. Он говорил не для того, чтобы его услышали, а чтобы не забыть звук собственного голоса. Чтобы помнить, что он ещё человек, а не просто тень, приставленная к этому цветку.

Слова растворились в тумане, не найдя ответа. Лес молчал, и это молчание было привычным, почти уютным. Со Юнь уже собирался вернуться в свою обитель - небольшую хижину, искусно встроенную в крону исполинского дерева, где его ждал остывший чай и стопка старых свитков, которые он перечитывал уже в сотый раз, - как вдруг тишина, эта вечная, нерушимая тишина его владений, разорвалась.

Звук был резким, чуждым, не принадлежащим этому месту. Хруст ломающихся веток - не тех сухих, что падают с деревьев сами собой, а живых, молодых, которые не сдаются без борьбы. Затем послышалось тяжелое, рваное дыхание - дыхание того, кто бежал долго, кто потратил последние силы, но продолжал двигаться вперёд, потому что остановка означала смерть. И ещё - звон, едва уловимый, металлический, словно где-то в темноте звенела сбруя или оружие.

Со Юнь мгновенно обернулся. Его рука инстинктивно легла на пояс, где под складками мантии скрывалась рукоять кинжала - короткого, идеально сбалансированного клинка из лунной стали, который он не обнажал уже три года. Левая рука, всё ещё держащая цветок, сжалась сильнее, и светящаяся сердцевина на мгновение вспыхнула ярче, словно почувствовав тревогу Хранителя.