— Ого, сколько!
Для царской семьи и особо приближенных загодя приготовили место на стене Кремля — аккурат напротив недавно сколоченного помоста, против обыкновения не застеленного даже самыми плохонькими ковровыми дорожками. И теперь именно этот помост и выделялся в разлившемся по Красной площади людском море, затопившем не только саму площадь, но и все доступные проулки с подходящими крышами. Негромкий гул отдельных «капелек» сливался в мощный рокот, пока еще мирный и преисполненный легкого любопытства, а так же ожидания… Чего-то.
— Дуня. Дуняша!
Замершая напротив бойницы царевна откликнулась на зов братьев только с третьего раза.
— Чувствуете? Как громадный и переменчивый зверь…
Пока ученица Аглая непонимающе хлопала глазами, царевичи усадили сестру в накрытое медвежьей шкурой креслице и строго предупредили:
— Закрывайся!
— Отгораживайся, Дунь!
— А? Да-да…
У подошедшей вскоре Дивеевой был очень схожее поведение: ненадолго остановившись и выглянув в проем между зубцами, она внезапно дернулась и отшатнулась, морщась и потирая виски.
— Слишком сильно… Как только наставник такое терпит⁈
Катнув желваки, царевич Иван как самый нечувствительный по части эмпатии негромко напомнил:
— Брат что говорил⁈ Взяли и закрылись, или сей час к батюшке пойду, чтобы неслухов обратно в дворец отвели!!!
Пока зеленоглазая брюнетка непонимающе хлопала пушистыми ресничками, Федор, Евдокия и Домна нехотя воздвигли в разумах надежные барьеры, отгораживаясь от эмоций собравшихся за стеной москвичей. Безобидных по-одиночке, и терпимых в небольшой толпе — но когда многотысячное собрание людей мыслит и чувствует в унисон… Это уже скорее не толпа, а могучий зверь, способный лишь на простые чувства. Простые, но при том невероятно сильные и яркие, легко способные свести с ума отдельные слабые частицы могучей общности! А уж если кто-то с самого детства отачивал свою чувствительность к малейшим движениям человеческой души, и достиг в этом деле немалых успехов…
— Ежели кто почувствует, что вот-вот сомлеет, тут же говорите. Понятно?
Оглядев младших (в число коих попала и Дивеева), царевич Иоанн уселся на свое место и приготовился бдить — в кои-то веки радуясь о том, что в эмпатии он всего лишь крепкий середнячок, и сможет присмотреть за родными и близкими. Вскоре на стену поднялся батюшка, оставивший своих ближников в небольшом отдалении: прислонив посох к кирпичному зубцу, он уселся и смежил веки, зашептав молитву-обращение к Богородице. Но вот в последний раз прозвенели колокола — и людское море постепенно затихло, заметив, как из раскрывшихся ворот Николькой башни вышла одинокая фигура с посохом. Пока она шагала к помосту, бдящий Иоанн Иоанович услышал жалобный скрип дерева и тут же встрепенулся, окинув все креслица быстрым взором. И тут же отвернул лицо: это батюшка так сильно сжал подлокотник, что тот потихоньку отрывался от своего основания…