Да, можно представить темное и холодное хранилище, в котором рядами были выставлены банки с замороженным головами вместо варенья. Почему банки? Там я себе это наглядно представлял, хотя на самом деле, конечно, все выглядело совершенно иначе.

Так, а что же сделал я? Мне хватило средств на полную заморозку, и оплатил я свое пребывание на длительный срок до двухсот лет. Лучше было заплатить с запасом, правильно? Хотя я надеялся, что врачи найдут лекарство раньше. Очнуться через двести лет — сомнительное удовольствие.

Так-так, и чем все окончилось?

Помню: стерильная палата и трогательное прощание с женой и детьми. Вика плакала, деликатно вытирая уголки глаз батистовым платочком от «Версачи». Сыновья сурово молчали, так их воспитали, в строгости и дисциплине.

Нотариус прочитал завещание, в котором все состояние отходило семье. Родителей моих уже не было на этом свете, так что делить было нечего.

Половина — жене, вторая половина — сыновьям после их совершеннолетия, а до этого момента Вика оставалась их единственным опекуном.

С моей стороны было лишь одно условие — никаких новых мужчин до того момента, как сыновьям исполнится восемнадцать лет. Учитывая, что они были близнецы и родились в один день, ждать оставалось еще чуть более пяти лет.

Ничего, потерпит. Деньги и власть того стоили. А если нет… я подготовился и на этот случай. Три частные сыскные конторы получили крупные суммы авансом. В их обязанности входило следить за Викой весь срок и фиксировать любые нарушения договора, если такие будут иметь место.

Меркантильность? Нет, нисколько. Всего лишь убежденность в том, что у каждого человека кроме прав существуют еще и обязанности.

В общем, я не слишком переживал по этому поводу. Если Вика сорвется, право опекунства она лишится, как и своей половины от трех миллиардов. В таком случае специальный трастовый фонд возьмет на себя заботу о моих пацанах на эти годы, а потом они в равных долях вступят в права наследования.

Все честно, без подвоха.

Так я считал, понимая, что жизнь, как обычно, может внести и свои коррективы в самый досконально продуманный план.

Впрочем, скоро я все узнаю. Раз я очнулся, значит, план удался: я жив и здоров!

Но почему процедура разморозки проходит столь странно? Я до сих пор не чувствовал тела, и никто из персонала не подошел проверить, все ли в порядке.

Подозрительно!

Так я пролежал, наверное, с полчаса или даже дольше, пока до меня не донеслось легкое шипение, как-будто неподалеку открыли дверь с пневматическим приводом. Потом я услышал чьи-то шаги, тяжелое дыхание с одышкой и резкий запах чеснока.