Он обернулся и замер. На бревенчатой стене, прямо в зыбкой тени от абажура лампы, появился едва заметный узор. Он был похож на переплетение тонких лесных корней или капилляров, проступивших сквозь дерево. Джеймс, словно заворожённый, протянул руку и провел по нему кончиком пальца. На ощупь стена в этом месте оказалась ледяной и влажной.
И тут же перед глазами вспыхнул чужой, чудовищно реальный момент.
Глухая ночь, хлещущий дождь. Одинокая женщина в старом, промокшем насквозь платье стоит на краю ветхого деревянного моста. Она смотрит вниз, туда, где в чёрной бурлящей воде отражаются равнодушные звёзды. В её глазах застыл глухой звериный ужас, а в голове, как заезженная пластинка, крутится одна и та же чужая фраза: «Никто не придёт. Никто не спасёт». Джеймс физически почувствовал, что эта мысль не принадлежала самой женщине. Это было что-то постороннее, липкое и злое, что настойчиво и ласково шептало ей из темноты, подталкивая сделать последний шаг.
Джеймс отдёрнул руку и тяжело задышал, отступая назад. Наваждение рассеялось, но страшное осознание наконец поразило его ум.
Цветы на могиле деда не были даром. Они не просто показывали воспоминания. Они действовали как безжалостные насосы: вытягивали из живых людей самое сокровенное, их личность, любовь, привязанности и оставляли взамен лишь бледную, холодную тень. Чем чаще кто-то приходил на кладбище и касался светящихся лепестков, тем больше он терял себя в реальном мире.
Утром Джеймс вышел на улицу и ужаснулся тому, во что превратилась их маленькая деревня. Цветы на кладбище теперь росли так густо, что холм Томаса полностью скрылся под ковром из пульсирующих бутонов. Их свечение стало почти болезненно ярким, едким, похожим на свет раскалённой лампы, которая вот-вот с треском перегорит. И это безумие уже собирало свою жатву.
Марта, пожилая женщина, которая раньше каждый день со слезами на глазах приходила на погост, чтобы хоть на секунду увидеть погибшего мужа, сегодня сидела на крыльце своего дома. Мимо неё со плачем бегали её маленькие дети, но она даже не смотрела на них. Её взгляд был пустым, остекленевшим. Когда Джеймс попытался заговорить с ней, она медленно повернула к нему бледное лицо и тихо, безэмоционально произнесла:— Они не те, Джейми. Это не мои дети. Мой настоящий дом был в другом месте. Там, под землёй, где тепло и тихо...
В другом конце улицы у колодца стоял молодой рыбак — тот самый, что хотел узнать тайну своего покойного отца. Он больше не ходил на реку. Теперь он просто стоял, уставившись в одну точку, и непрерывно бормотал себе под нос странные, ломаные фразы на незнакомом, шипящем языке. В его голосе не осталось ничего человеческого — только чужой, могильный холод, от которого у Джеймса волоски на шее встали дыбом.