Я и сам кривлю губы в вымученной улыбке, понемногу сближаясь с немцами… Однако спохватившись, посылаю коня чуть вперед и влево – так, чтобы загородить от глаз германских кавалеристов урядника с его явно «неуставной» для егеря артиллерийской саблей…
Авось пронесет!
…И ведь наверное, действительно бы пронесло. Наш отряд понемногу забрал в сторону от разъезда противника, подавшегося навстречу. Еще чуть-чуть, и мы поравняемся, и проедем вперед – а уж там я прикажу достать «Наганы» из-за пазухи, заткнув револьверы за пояс спереди… Но когда до фрицев осталось всего-то шагов тридцать, сильно побледневший Извольский вдруг пошатнулся в седле – и начал явственно заваливаться на правый бок.
- Игорь, блин…
Я рванулся к подпоручику, но немного не успел – не с того бока подскочил. Извольский же благополучно вывалился из седла на землю… Неловко спрыгнув вниз, я подскочил к упавшему, тихонько бормоча:
- Подпоручик, очнитесь! Только не сейчас… Подпоручик!
Ко мне на помощь бросился Миша Тюрин, спешивается также и кто-то из казаков… Но со стороны немецкого разъезда в нашу сторону уже повернул вражеский офицер – и еще трое его кавалеристов:
- Ist ihr offizier verletzt? Brauchen sie unsere hilfe?
Из всего сказанного я разобрал только «офизиер» и «хильфе». Но последнее же переводиться как «пощады»? Странно, вроде бы неуместно… Или это «помошь»?
- Нихт.
Я осторожно качаю головой из стороны в сторону, пытаясь прочитать эмоции противника; тот недовольно наморщился – но, выручая меня, в диалог вступает подпоручик Тюрин, мгновенно отвлекая противника на себя.
Может, все-таки пронесет?!
- Жарко… Жарко… Воды!
Поднявшийся у Извольского жар ощущается даже сквозь ткань формы; первые два слова впавший в бред подпоручик произносит совсем негромко, едва разборчиво – однако воды он попросил очень отчетливо и громко.
И, конечно же, на родном ему русском языке…
Я поднимаю взгляд на германского офицера, чье лицо кривится от удивления и растерянности – он еще не понял происходящего. Точнее сказать, «не поверил» фактам... Но осознание придет уже очень скоро!
Опережая его – быть может, на долю секунды опережая – я нашариваю за пазухой рубчатую рукоять «Нагана». В глазах немца растерянность уже сменилась пониманием, а затем и праведным гневом – но прежде, чем с губ его сорвался бы упреждающий крик, офицер замечает револьвер в моей руке… И вновь смена эмоций – от гнева к ужасу, и вновь растерянности.
Фриц было дернулся правой рукой к кобуре с табельным «Парабеллумом», раскрыв рот для властного приказа зольдатам – но я уже потянул тугой спуск «Нагана»…