— Господи, как же все-таки печально осознавать, Михаил Лаврентьевич, что за грядущее столетие там, в вашем мире, человечество не только не перестало воевать, но и продолжало доводить дело истребления себе подобных до совершенства. Как я понимаю, эти присланные Василием Александровичем эскизы — только надводная часть айсберга. Да… Я был просто наивным мечтателем. Я ведь им предлагал… — Царь печально вздохнул и замолчал.

— Я знаю, ваше величество. За это после 1899 года многие вас так и зовут — «государь-миротворец», — нарушил подзатянувшуюся паузу Вадик.

— Что толку? Что толку было в моем миротворчестве, если им этого не надо? Да, вы правы были, конечно, когда сказали, что это не столько японцы на нас сейчас напали, сколько их руками англичане. Но я буду последним лжецом, если скажу, что самолично хочу военного противостояния с Британией. Только где альтернатива? В конце концов, у России тоже есть свои законные интересы, с которыми остальным должно считаться. Но бойня с германцами не в их числе. И что тогда дальше, если все уговоры бесполезны, а эгоизм островитян Альбиона безмерен?

— Нужно быть сильными. Тогда можно рассчитывать на равноправный союз с немцами, с оговоренными зонами интересов. Это реальный шанс сохранить мир в Европе.

— Европу немцы быстро построят по ранжиру. Но иного, стало быть, не дано. Раз так случилось… Это грустно, Михаил. Но, видит Бог, не мы, а на нас. Или дядюшка Эдуард не знал, против кого его верфи строят японский флот? Я бы себе такого никогда не позволил. Как это вы недавно сказали… «недооценка противника»? Да. Признаюсь. Я недооценил этих маленьких… — на возвышенно-одухотворенном лице царя вдруг неуловимо, словно двадцать пятый кадр, промелькнуло выражение холодной, жестокой брезгливости, — человечков. Ужасно и непростительно недооценил.

Николай машинально провел рукой по волосам, как раз в том месте, где под шевелюрой скрывался памятный рубец от самурайского меча

— Однако, потерявши голову, по волосам не горюют. Все это — моя вина. Мой грех… — Неожиданно император нахмурился, помолчал, собираясь с мыслями, после чего заговорил вновь. Голос его звучал непривычно глухо, чуть с хрипотцой, выдавая исподволь поднимавшееся внутреннее напряжение. — Есть некий момент, Михаил. Момент, который меня гнетет с самых первых часов этой войны. Больше, чем даже ее нелегкое начало. Вернее, гнетет самый факт ее начала . Вам я открою один секрет. Мне было предсказано, что если она все-таки случится и что если мы ее, именно ее, не дай Боже, проиграем, то потом неизбежно произойдет нечто, совсем… непоправимо страшное. Нечто совершенно ужасное…