Лиссандра прочитала, кивнула. Кайден запечатал свиток сургучом, придавил печатью — простым железным кольцом, без герба.
— Они не согласятся сразу, — сказал он. — Власть не отступает после первого отказа. Она будет прощупывать границы, давить по чуть-чуть. Но мы будем держать. Не криком — делом.
— Я знаю, — ответила Лиссандра. — И готова.
* * *
Вечером комната пахла чистым льном и нагретым за день деревом. Лиссандра сидела на краю кровати, расстегнула верхние пуговицы рубахи — дышать стало тяжелее, хотя живот еще не выдавался. Кожа на груди стала мягче, чувствительнее, ребра ныли при глубоких вдохах.
Кайден вошел тихо, закрыл дверь, сел рядом — не касаясь, просто положив ладонь на одеяло между ними. Ждал.
Она накрыла его руку своей.
— Страх не прошел, — сказала она тихо. — Я боюсь, что тело вспомнит холод Валериуса. Что магия потребует слишком много — от меня, от ребенка. Что я не справлюсь. Или справлюсь, но заплачу больше, чем готова.
Он повернул ладонь, сжал ее пальцы.
— Ты не должна ничего платить. Ребенок не станет проектом выживания. Он просто будет жить. А мы будем рядом. Если ты устанешь — я возьму на себя все, что смогу. Если начнет тошнить — сдвину окна, вынесу из комнаты все, что пахнет. Если скажешь, что нужен покой — закрою дверь и никого не пущу. Но ты не вещь, которую нужно беречь от самой себя. Ты человек, который просто нуждается в помощи. А помогать — это не стыдно.
Она повернулась к нему, провела пальцами по его щеке — колючей от вечерней щетины.
— Я хочу тебя, — сказала она шепотом. — Но по-другому. Медленно. Без рывков. С правом остановиться, если станет слишком.
— Это право у тебя есть всегда, — ответил он. — Всегда.
Он наклонился, поцеловал ее — не в лоб, как обычно, а в губы. Требовательно, жадно, но сдержанно — будто знал, что нельзя торопиться, но и не хотел сдерживаться до конца.
Лиссандра ответила. Ее руки скользнули по его плечам, по шее, вцепились в волосы. В поцелуе не было той тихой, осторожной нежности, к которой она привыкла. Было желание. Голодное, почти звериное чувство обладания, которое она никогда раньше не испытывала, потому что раньше ее не хотели — ее использовали.
Он отстранился первым — тяжело дыша, прижавшись лбом к ее лбу.
— Если продолжим, я не смогу остановиться, — прошептал он.
— А я и не прошу останавливаться, — ответила она.
Он сорвал с нее рубаху — одним движением, нетерпеливо, почти грубо, но в этой грубости не было унижения. Было желание обладать. Она потянулась к завязкам его штанов, дрожащими пальцами развязала узел, и он вошел в нее резко, без подготовки, заставив выгнуться и застонать — не от боли, от полноты.