Она открыла глаза. И впервые за час подняла на него взгляд. Не с мольбой, не с вызовом, не с надеждой на пощаду. Просто посмотрела — прямо, спокойно, даже устало. Она увидела, как он устал. Вокруг него клубилась тьма — та самая, которую он постоянно отгонял, не давая ей коснуться себя, не позволяя перехватить контроль. Она поняла: он не сломлен, как она. Он сам выбрал это бремя. Выбрал. И теперь нес его, не сгибаясь.
В висках стукнуло. Резко, коротко — как удар молотка по наковальне. Из носа потекла теплая струйка. Она не вытерла. Пусть течет. Пусть видит: попытка стоила крови. Но не страха.
Валериус не сказал ни слова. Он просто достал платок — белоснежный, с вышитым вензелем, пахнущий сухим лавандовым маслом, — и бросил его на алтарь рядом с ней. Не протянул. Не предложил. Просто оставил лежать там, в шаге от ее окровавленного лица. Жест, который мог быть милостью, а мог быть — насмешкой. Она не знала. И не хотела знать.
— Отдыхай, — бросил он, отворачиваясь к двери. Голос был таким же холодным и пустым, как и его жест. — Завтра начнется учеба.
Дверь закрылась. Тихо — но этот звук оглушил, словно камень упал на дно глубокого колодца, и эхо пошло кругами по каменным стенам. Замок щелкнул — коротко и бесповоротно. Лиссандра осталась одна.
Она медленно подняла голову. Зал был не таким, каким запомнился в первый раз. В тусклом свете единственного факела проступили детали, которых она раньше не замечала. Стены — не гладкие, как ей казалось. Вдоль них тянулись глубокие трещины, похожие на морщины старого лица. В некоторых щелях застряла сухая грязь, а в других — что-то темное, похожее на засохшую кровь. Пол тоже хранил следы: темные разводы у алтаря, выщербленные камни там, где часто вставали на колени. Сколько же их было до нее? Сколько таких же «сосудов» вписывали в этот холодный ритуал, а потом стирали, как ненужные черновики?
Она провела пальцами по ближайшей трещине. Камень был шершавым, холодным, без намека на тепло. Никто не грел эти стены. Никто не пытался их оживить. Они просто стояли, принимали, держали. Как и она теперь.
Тишина в каменном зале была плотной, почти осязаемой. Она давила на уши не хуже обруча на шее. Нити на запястьях все еще тянули к земле, напоминая о чужой воле, о чужом дыхании, о чужом ритме, в который ее пытались вписать. Но сквозь этот холод и тяжесть пробивалось что-то еще. Что-то свое.
Она медленно, будто боясь спугнуть это чувство, подняла свободную руку и прижала ладонь к груди.
Под пальцами билось сердце. Теплое. Живое. Оно откликалось не на приказы Валериуса, не на магию печатей, не на холодные нити, вплетенные в ее кровь. Оно откликалось на нее саму. На ее выбор. На то, что она еще не забыла, как дышать без разрешения.