Мое тело давно превратилось в хорошо отлаженный механизм: встать в шесть, приготовить завтрак двум крупногабаритным иждивенцам, проверить тетради, улыбнуться завучу, оплатить квитанции… Механизм работает, но внутри него не осталось тепла.

На меня давно никто не смотрит как на женщину — только как на функцию. На бесплатный источник энергии, из которого можно без конца сосать силы, ничего не отдавая взамен.

Вчерашний вечер стоит в глазах навязчивой, грязной картинкой. Мерцающий синий свет от экрана смартфона в темной спальне. Костя — грузный, обмякший, с сероватой кожей и вялыми плечами, — застигнутый врасплох за просмотром дешевого порно. В его глазах, когда я зажгла верхний свет, не возникло даже мужского испуга или стыда. Одно лишь глухое, сытое раздражение домашнего животного, которое оторвали от кормушки.

— Ну чего ты начинаешь, Ась? Ты же сама вечно уставшая. Тебе же ничего не надо, — привычно заныл он.

Я выгнала его в зал. На диван. Он ушел покорно, даже не пытался объясняться. А я легла на горячую простыню, где минуту назад дрочил мой муж, и рыдала в подушку до тех пор, пока не кончились слезы и не осталась только горькая пустота.

Ему полтора года "ничего не надо" — ни работы, ни сына, который уже откровенно хамит отцу в глаза, ни ремонта в ванной, где третью неделю подкапывает труба. Костя стал покладистым, как старый диванный пуфик: куда подвинешь, там и лежит. И эта его мягкая, бесхребетная покорность душит меня сильнее, чем любая тирания.

Мне до тошноты, до физической судороги хочется, чтобы кто-нибудь наконец решил за меня. Просто взял за руку и увел. Не спрашивая. Силой оставил этот бесконечный, изнуряющий бег.

— Простите, мадам. Уже три ночи. Мы закрываемся.

Он звучит так близко, что я невольно вздрагиваю. Мой позвоночник мгновенно отзывается на этот тембр тугой, горячей волной, а внизу живота испуганно сводит мышцы. Настолько острое, забытое телесное ощущение, что мне становится страшно.

Сколько я тут просидела? Девять часов? Сколько "Бароло" успела выпить, чтобы полностью выпасть из реальности?

Я встряхиваю головой, пытаясь прогнать хмель. Официант — молодой, с тонкими, почти хищными чертами лица и абсолютно непроницаемыми, обсидиановыми глазами — не улыбается. Он смотрит на меня без привычного сервильного почтения, скорее с легким, оценивающим любопытством коллекционера, обнаружившего редкий экземпляр.

— Мой счет… — я тянусь к сумке, но он останавливает меня предупредительным движением ладони.

— Все уже урегулировано. Наш управляющий просил передать это лично вам.