" — Со стороны поглядеть, так необыкновенно живописно, — мелькнули мысли, — экий паропанк! Надо бы зарисовки…"

— Са-ань! — мысли у меня обычно не расходятся с делами, но не в этот раз, — Саня!

— А⁈ — сощурившись от солнца, он поднял голову с видом совершенно ошалелым. Светлые волосы, выгоревшие на африканском солнце до совершеннейшей белесости, промокли от пота, нечистой трюмной влаги и машинного масла, отчего торчат иглами дикобраза. На загорелой коже разводы грязи, засохшие дорожки пота и царапины.

— Давай на кран, — командую решительно, делая отмашку рукой, — поплавки будем на весу цеплять!

— Думаешь? — склонив голову немного набок, сомневается брат, прикидывая предстоящую нам еботу.

— Иначе никак! — отрезаю я, — По хорошему, их до ума доводить и доводить! Это ж так, недоделка экспериментальная из говна и палок. Ни прочности толком, ни герметичности! Замнём поплавки на палубе ещё, и што тогда?

— А в море? — зафонтанировал он скептицизмом, — Што, сильно лучше?

— Сань! Я ж тебе говорил уже! Для взлёта хватит, и ладно! Нам главное, ДО взлёта их не повредить… лезь давай! Ты на крану́ лучше всех работаешь, так што отдувайся!

Зацепив «Феникс» чалками, вздымаем его над палубой, и ситуация становится вовсе уж сюрреалистичной. Карл Людвигович, наш штурман и штатный фотограф, делает снимки для искусства и истории.

— Подчепляй! — командует Митрич напарнику, натужно приподняв поплавок со своей стороны.

— Стоять! Не нравится он мне… — пригнувшись, пролезаю под брюхо летадлы, косясь то и дело опасливо наверх, проверяю швы, — Валера! Афанасьев! Мухой в трюм, принеси шёлк промасленный!

— Весь? — повернул он толстую морду, обрамлённую огненно-рыжими бакенбардами, и часто заморгал маленькими глазками, приставив ко лбу ладонь от ярченного солнца.

— Штуки[i] хватит… живо!

— Одна нога! — отозвался Валера.

В несколько минут обматываем поплавки драгоценным шёлком, прорезая ножом материю в местах креплений.

— … как в книгах, — нервно бурчит один из немолодых слесарей, — о пиратах! Читывал где-то, как они при нехватке картечи серебряной монетой стреляли, и тогда такой дурью казалось, шо не приведи Господь! А сейчас, вот те крест, понимаю!

Усатая его рожа преисполнятся пониманием исторического момента, промеж нас пробегает хохоток и работать становится веселей.

— Ты погодь, — сулит ему коллега, обматывая шёлком поплавок, — когда не атаманское добро вот етак в разор, а своё собственное придётся! Вот тогда точно поймёшь!

— Меня от жадности удар бы хватил, — честно признался любитель пиратских книг, — да и сейчас… как представил, так сердце зашлось!