Его любимая фразочка, хотя нет, он заменил сегодня ночью на «не так, как ты думаешь», а смысл всегда один: подожди, дай мне сказать, и я сделаю так, чтобы ты снова поверила. Он умел это. Я же умела верить, это был наш негласный договор все годы брака, и я только сейчас поняла, насколько он был односторонним.
Я убрала телефон. Прошла в спальню, легла поверх покрывала, не раздеваясь. На белом потолке маленькая трещина у окна, я видела ее тысячу раз в бессонные ночи с графиками и температурными листами. Два года попыток, когда я каждый месяц говорила себе: в следующий раз, еще один цикл, еще немного. А муж, оказывается, в это время говорил Свете, что мы «фактически не вместе».
Странное дело, истерика, слезы, вот это все не наступало…
Я ждала, когда начнет, но нет, было какое-то странное, очень тихое ощущение, как будто долго шла с тяжелым рюкзаком и наконец поставила его на землю. Не хорошо, а просто иначе… вновь зазвонил телефон. Я повернула голову, увидела имя Рината и меланхолично ответила.
— Ты дома? — спросил он без предисловий.
— Дома, дома.
— Я слышал, что Симакова тебе оставила веселое дежурство. — Пауза. — Надя проговорилась. Не специально, она просто не умеет молчать.
— Да знаю, знаю.
— Жан… — Голос у него стал другим, без вот этих сарказмирующих смешинок на грани подколок. — Как ты?
— Поменяла замки, лежу, смотрю в потолок.
Он помолчал секунду.
— Ну, считаю, нормальное начало нового этапа в твоей жизни! Кстати, в ординаторской в шкафчике есть коньяк, хороший. Мне один полубандитковатый папаша, на радостях, подкинул. Если что, рекомендую исключительно в медицинских целях.
— Спасибо.
— И это, тебе надо поспать, серьезно. Все остальное потом.
Я закрыла глаза. Спать, наверное, не получится, но я попробую. Стальная Берг умеет справляться со всем. Все так говорят.
Понедельник я встретила злобной пандой. Да-да, это почти нереальное, чтоб панда и злая. Вот потому и я была нереально злая, невыспавшаяся и в стрессе, который сама не желала принимать. Хотелось остаться дома, выдохнуть, но будильник безжалостно прозвонил в шесть утра, поднимая меня с кровати.
Пришлось повозиться с консилером и макияжем вообще, так как я твердо решила выглядеть так, будто у меня были нормальные выходные.
Конечно же это было не так: суббота ушла на то, чтобы не отвечать Петру, воскресенье — на маму, которая все-таки приехала с чемоданом и вишневым вареньем и три часа молчала рядом на кухне, не задавая вопросов, пока я сама не начала говорить. Это был ее педагогический прием, отработанный за тридцать лет в школе: тишина как пространство, которое человек заполняет сам.