— Тихо. Сейчас мы разберемся, остальное потом. Когда начались боли?
— Часа три назад, наверное. Или четыре. Я не сразу поняла, что это... — Она снова заплакала, и это был не тот плач, когда болело и было страшно за ребенка. Здесь было и что-то другое…
— Ты погоди, сейчас мы тебя стабилизируем и все будет в порядке, ладно? — Пробормотала я, меряя давление. Оно, кстати, было нормальное, тоны сердца плода — ритмичные, хорошие тоны. — Больно сейчас?
— Тянет. Не так сильно, как было…
— Хорошо. Лежи спокойно, не двигайся.
— Жан. — Она схватила меня за запястье холодными пальцами, ее кольца с особо крупными камнями врезались в кожу. — Жан, подожди, мне надо тебе сказать...
— Потом.
— Нет, сейчас, потому что ты должна знать, и если ты потом узнаешь не от меня, я не… Жан, все не так… — Она говорила, глотая слова, теряя нить и начиная снова. — То есть так, но я не специально, он сам сказал, что вы давно... что у вас нет... что вы фактически не вместе уже...
Я смотрела на нее и ничего не понимала. Слова складывались в предложения, предложения складывались во что-то, у чего должен был быть смысл, но смысл не появлялся. Я решила, что это стресс, что она несет что-то от боли и страха, так бывает, я видела и не такое.
— Света, ты сейчас говоришь что-то, что не имеет отношения к нашей с тобой ситуации, — сказала я спокойно, как говорю пациенткам, начинающим уж слишком паниковать. — Тебе сейчас нельзя нервничать. Мы поговорим, когда тебя стабилизируем, ладно?
— Жан, он сказал, что вы не спите вместе уже год! — выпалила она, и голос у нее сломался на последнем слове. — Он сказал, что это формальность, что ты сама не хочешь...
Я убрала руку. Медленно, аккуратно просто положила ее запястье обратно на каталку.
— Кто «он»? — спросила машинально, хотя уже знала. Я уже знала, просто хотела, чтобы она сказала это вслух, чтобы между нами не осталось недомолвок и сомнений.
— Жан...
— Кто отец ребенка, Свет?
Она не ответила, впрочем, ей не пришлось.
Из коридора донесся мужской голос, знакомый до боли, с этой характерной интонацией человека, привыкшего привлекать внимание и знавшего, что его слушают: уверенно и чуть громче, чем нужно. Он что-то говорил дежурной сестре про «мою... то есть, женщину, которую привезли», и путался, и это само по себе говорило достаточно, потому что Петр Берг не путался никогда. Петр Берг всегда знал, что сказать.
Я вышла из смотровой.
Он стоял у стойки в куртке нараспашку, взволнованный, и первые полсекунды смотрел на меня так, будто не понял. Потом до него дошло и по его лицу прошло что-то — не вина, нет, он не умел в вину, — скорее растерянность человека, которого застали без подготовленного текста.