— Так што, доча, — Она поцеловала девочку в лоб, — если видишь у мужчины такое лицо, то таки не лезь! Покрутись рядышком, штоб он видел, как ты за него заметила и переживаешь, но в душу в ботиночках лезть будешь после свадьбы, и только по большому надо!
— Што празднуем? — Губы будто сами произнесли, не хочется ни думать, ни делать вот ничегошеньки. Апатия такая вот, што лечь и не вставать. Но страшно! Понимание имеется, што там во снах прийти может.
— Моте по случаю вино досталось, — Охотно поделилась Фира, поглядывающая на меня со знаком вопроса в глазах, — и как-то так получилась, што к его вину добавилась чья-то рыба, и вот оно на праздник и вышло. По случаю хорошего дня!
— Поешь, золотце! — Сунулась ко мне тётя Песя с тарелкой разново, но несомненно вкусного, — Лицо на тебе ушло куда-то от усталости, так ты поешь, верни его обратно! Понимаю, шо пока неохота, но еда — первое лекарство от почти всех напастей!
Поел от вежливости, а не от хотения. Еда казалась вся одного вкуса — хоть ставрида, а хоть и баклажаны с орехами. Вата во рту кислая. От тово и ел через силу, отговорившись желанием сплясать.
Не думать! Не вспоминать! Ноги сами несли меня под скрипичные напевы, перетанцевал со всеми женщинами нашево двора, включая девяностодвухлетнюю склочную бабку Рахиль, скрюченную в три дуги.
Танцевал с женщинами и один, а потом мужчин вызывал на танцевальные переплясы. Батлы, значица.
Такой себе заводила, што всех превсех ухандокал в танцах, да и себе ноги мало не до колен стоптал. Зато и не думал! Ноги разболелись страшно, но пока танцевал — ну вот ни единой мысли!
Остановлюсь, и вот они. Девки те. То молодуха, которая «Ванечкой» всех насильников скопом, то та — с волосами до колен шёлковой русой рекой, и перехваченным до самово позвонка горлом.
' — Надо што-то делать!' — Бьёт в виски злая мысль раз за разом, а опыт жизненный подсказки не даёт, што же именно.
Дяде Фиме Бляйшману сказать? А кто поручится, што он и сам не… потому как што там Ёсик плюётся и рожи делает, ето ни разу не показатель. Ето Ёсик и есть, со своим разумением на здесь и сейчас, а не по жизни вообще до самого финала. Сам дядя Фима, он вряд ли да, но вот рядышком вполне себе может быть. Не участвует, но знает.
Один из тех троих точно идиш, ручаться могу! А кем он там кому в жидовской общине, ето такой себе вопрос, значимый. Может оказаться и так, што ево зароют живьём да проклянут покойника, а может, и просто пожурят шалуна и попросят больше такое не творить, а если и да, то хотя бы подальше.
А зароют меня. Во избежание. Может даже, с искренним сожалением в больших и грустных идишских глазах.