— Ах, эта! — Невидимый мужчина смеётся дробно, — Сколько раз колотушек принимала — сперва от бедных родителей, а потом и от мужа. Там такие аппетиты, скажу я вам, Беня, кто там кого, ещё большой вопрос! Не молодка уже, чуть не сорок лет и внук есть, но глаза, я тебе скажу, всё такие же шалые! А помимо глаз, таки ой! Опускать уже и не хочется — бабушка-старушка как есть!
— Оц-тоц, — Сказал я, задумавшись, — перевертоц. Хм… А не та ли ета Двойра, за которую тётя Песя сильно не любит за так, што та обругала как-то Фиру? Грязно, вовсе уж за рамками.
Не отвечая ни на што, вернулся за стол и взял салфетку.
— Карандаш, — Протянул я руку в пустоту, пока в голове ворочались слова. Очень быстро мне ткнулось в руку искомое, и я начал набрасывать текст [6] .
А ничево так, а⁈ Не то штобы сильно умное што, но для сплясать дурашливо годится. Но сперва…
Встав из-за стола, ввинтился в толпу и нашёл тётю Песю, где и пересказал услышанное.
— Да ты шо⁈ — Восхитилась та, — Вот же блядина — досыта, и без греха! Смолоду на передок слаба была, но всё сходило с рук, только гонорею не раз ловила, ну да кто ей доктор⁈
— Та самая? — Не отстаю я.
— А? Да, милый, она. Попробуй рыбки!
Не без труда вырвавшись из цепких рук тёти Песи, нашёл глазами дядю Фиму и представил на ево суд своё творчество.
— Никово нужного так не обижу?
— Не! — Отсмеявшись, ответил Бляйшман, — За нужных сразу могу сказать, шо все они здесь! А если кого не пригласили, так или не заслуживают нашего внимания, или уже. Смело!
Пошептавшись с музыкантами, он вытолкнул меня вперёд и расчистил небольшую площадку.
— Молодой человек, которого вы знаете под именем Шломо, поработает немножечко за бадхена.
Запиликала скрипка, и я вышел вперёд.
— Как на Дерибасовской, угол Решильевской [7]
— В восемь часов вечера разнеслася весть:
— Как у нашей бабушки, бабушки-старушки
— Шестеро налётчиков отобрали честь.
Замолкнув, я заложил руки за жилетку и стал пританцовывать, пока народ перешёптывался, вводя в курс всех, кто пока не знал за налёт.
— Оц, тоц, первертоц — бабушка здорова,
— Оц, тоц, первертоц — кушает компот,
— Оц, тоц, первертоц — и мечтает снова
— Оц, тоц, первертоц — пережить налёт.
На етих словах все начали смеяться и хлопать.
— Двойра! — Заорал кто-то из подвыпивших мужчин, — Я в этой песне вижу её как наяву!
Кланяюсь и продолжаю:
— Бабушка вздыхает, бабушка страдает,
— Потеряла бабка и покой и сон.
— Двери все открыты, но не идут бандиты,
— Пусть придут не шестеро, а хотя бы вчетвером.
На етих словах так обсмеялись, што танцевать чуть не пять минут пришлось, пока мал-мала не успокоились.