Как не ломаю голову, а понять, отчего вдруг он сделался таким раздражительным, не выходит. Просьбу держаться «подальше» я пропускаю мимо ушей.
Топор продолжает свою работу.
Я решаю немного разрядить обстановку и бодро подаю голос, прерываю затянувшееся на добрых десять минут молчание:
- Когда ты вчера ушел? Я тебя не видела. Представляешь, во время игры Хейз завязал мне глаза, но я ускользнула, а на балко…
Эйдж резко поворачивается – не так, оборачиваясь через плечо, как до этого, а всем корпусом – и едва ли не продырявливает меня своим взглядом.
- …не. Ты чего?
Он замахивается топором и вонзает его в ссохшееся полено так, что оно трескается, но удар выдерживает, беря лезвие орудия в ловушку. Главный герой разжимает побелевшие пальцы и отпускает рукоять, хмуро возвышаясь надо мной и буравя нечитаемым взглядом.
Задаюсь вопросом в очередной раз: что я сделала не так? Кусаю губы, лицо главного героя становится еще мрачнее.
Неужто он злится, что я притащила его в компанию парней, которые его потом благополучно споили? Но, слушайте, пить Эйджа никто насилу не заставлял!
- Эш? – осторожно зову я.
- Ничего.
Парень качает головой и шумно выдыхает, вытирая рукавом выступивший пот с лица.
Поднимаюсь на ноги, подхожу и резко вырываю застрявший в куске дерева топор, взвешиваю его в руке и улыбаюсь.
- Легче, чем я помню…В нашем родовом поместье был рояль. Стоял в гостиной на самом видном месте. Идеальное теплое звучание с большим тональным диапазоном, стабильная дека с повышенной упругостью, палитра тембров, изысканное лаковое покрытие, древесина из редкого клена. Удивительный инструмент…Когда девятилетняя я раз за разом поднимала топор, уничтожая его собственными руками, он издавал звуки, похожие на рев умирающего зверя.
Облизываю губы и смотрю вперед, не видя перед собой ничего. Никогда не забуду, как выли, угнетая слух, разбивающиеся клавиши.
Я плакала тихо и глотала слезы, для тогдашней маленькой меня топор был чем-то невероятно тяжелым, он оказался даже тяжелее тренировочного меча, но упрямо замахивалась снова, и снова, и снова.
Дедушкина болезнь усугублялась. Стало ясно, что ему осталось совсем немного времени.
Наверняка он знал. Наверняка из-за этого дарргова недуга он и начал меня тренировать, учить как обращаться с мечом не давал поблажек, даже когда я говорила, что ненавижу, возмущалась и умоляла его. Уже тогда он понимал, что, если оставит бессильную меня в распоряжении отца, ничего хорошего меня в жизни не ждет.
Я никогда не задумывалась о причинах его поступков до этого утра, когда за завтраком такого сильного и грозного дедулю не подкосил удар, а приехавший из города лекарь после осмотра не сказал, что нам нужно готовится к худшему.