Этот шнырь был уверен в себе. Наверняка рядом шарятся другие, и скорее всего с ножами. Вторую руку я уже держу в кармане, красноречиво демонстрируя ствол под тканью револьвера.
— А то что?
Главарь тут же взбледнул. Он ошибся, и потенциальный терпила вовсе не оказался фрайером.
— Ну…
— Баранки гну! Будешь мычать, под нож пойдёшь. Смылись отсюда и не отсвечиваем.
Фиг знает за кого они меня приняли, но несколько характерных рож из толпы исчезли. Я же немножко повеселился. Несколько смертей самого себя неожиданно придают смелости и убеждения. Так что я поймал возницу и продолжил осмотр Москвы из собственного любопытства.
Улицы были наполнены непрерывным, хаотичным движением. Откуда и берётся этот бесконечный поток людей, конных повозок, дребезжащих трамваев и единичных автомобилей, что постоянно гудят. Из-за малого количества машин на проезжей части казалось, что людей гораздо больше, чем в более поздние времена, что уже застал я в обоих телах. Москвичи сновали во всех направлениях, вечно спеша по своим делам. К этому звуковому фону добавлялся стук копыт, звонкие голоса мальчишек-газетчиков и гул больших, работающих прямо в городе фабрик. Вечно спешащие по своим делам москвичи, прогуливающиеся гости столицы, лихие извозчики, везущие богатых клиентов, и вереницы подвод, доставляющих товар в магазины или сырьё и строительные материалы на фабрики и заводы. Какофония большого города! Хотя, думаю где-нибудь в Берлине или Лондоне не лучше. Мегаполисы в этом плане похожи. Разве что в сытой загранице больше автомобилей. Кстати, я это увижу. У меня уже чешутся руки смыться отсюда. Побарахтался в Союзе и хватит!
Но что за типажи попадаются кругом! На Сухаревском рынке торговцы и покупатели в лаптях отчаянно торговались за съестное, а в нескольких кварталах от них в Елисеевском, гордо именуемом нынче «Коммунар» торговля имеет иной, более капиталистический вид. Именно тот, старый Елисеевский в Брежневские времена пытались возродить новые директора. Один в итоге закончил расстрелом. В 1927 году здесь также толпятся обычные люди, рассматривая уникальные интерьеры и наслаждаясь вкусными ароматами, а дамы в изысканных шляпках, покупают нарезку буженины первой свежести и чёрную икру, которую продавцы любовно накладывают в банки специальной лопаточкой. Вероятно, эти дамы — жёны нэпманов или крутых партийных работников. При этом лица увиденных мной прохожих не были хмурыми --- люди, пережившие войну и революцию, искренне улыбались, веря в счастливое будущее и не зная о грядущих репрессиях и голоде. Это была атмосфера «весенней передышки», отголосок капиталистического затишья перед бурей социалистических перемен.