Первый далёкий взрыв они услышали, когда «юнкерсы» уже были еле видны.

Звук пришёл глухой, сплющенный расстоянием. Не бах, а такой «глоп», будто где-то за лесом очень большая ладонь хлопнула по очень большому столу. Потом ещё. Потом три или четыре подряд.

Кожин, маленький Павлик, быстро перекрестился. Он это сделал в открытую, не думая, и только потом спохватился и опустил руку. Глазами посмотрел на командира. Ждал.

Степан Игнатьевич сделал вид, что не видел. Он сам в этот момент думал о том, как странно его молодое тело не дёрнулось на этот звук. Спокойное. Оно слышало взрывы впервые в жизни, но не дёрнулось. Может, потому, что старый Степан внутри слышал такие звуки не раз, по работе, по стройке, по армейской своей молодости. Или потому, что молодое тело у Коренева было с хорошей нервной системой. Или просто ещё не поняло.

— Товарищи танкисты, сказал он громко, чтобы слышали все четверо.

Они подняли головы.

Он сидел на башне, и они смотрели на него снизу. Он смотрел на них сверху. И вдруг почувствовал, как молодая голова внутри него сама, без его участия, складывает слова. Не из устава. Не из мемуаров. Из чего-то ещё, чего старый Степан Игнатьевич раньше в себе не знал.

— Я вас, ребята, до вечера доведу. Это я вам обещаю. А дальше поглядим.

Он сам опешил от того, как просто это сказалось. Не по-командирски. Не «экипаж, к бою», не «за Родину», не «действовать по уставу». Просто: до вечера доведу.

Он ждал, что они переглянутся. Что Ершов усмехнётся. Что Соколов поправит очки с иронией.

Они не переглянулись. Они не усмехнулись. Они кивнули.

Маленький Кожин, у которого губы ещё шевелились после того креста, сказал тихо:

— Довезёте, товарищ лейтенант.

Соколов молча наклонил голову. Воронов в башне, из-под наушников, поднял большой палец. Ершов один постоял ещё секунду, глядя вбок, будто что-то прикидывая, и коротко сказал:

— Тогда грузимся, командир.

Командир.

Не «товарищ лейтенант», как только что. Командир.

Степан Игнатьевич этого тоже не пропустил.

Со стороны штаба через плац прибежал кто-то в портупее, размахивая бумагой. Он бежал неровно, спотыкаясь, и что-то кричал на ходу, но издали слов было не разобрать. Рядом с ним, не поспевая, трусил телефонист с катушкой провода, и катушка у него разматывалась, волочилась за ним по траве.

— Сейчас приказ принесут, сказал Ершов, не отрываясь от гусеницы. На марш пойдём. Я так думаю.

Степан Игнатьевич посмотрел туда, куда смотрел Ершов, мимо бегущего адъютанта, через плац, за ворота, на ту сторону, где за крышами казарм начинался лес, а за лесом дорога, а за дорогой тот самый восток, куда только что ушли «юнкерсы».