Нехорошо, конечно, подговаривать ребенка врать матери, но отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Через пол часа Оля выходит из кухни, где готовила завтрак:

— Представляешь, Федька сейчас звонил. Он там выиграл какой-то отборочный конкурс, и его хотят в соседний областной центр везти на соревнования. Но не могут, потому что я не подписала доверенность или что-то в таком роде. Глупости же, правда? Я им кучу бумажек подмахнула уже. Разберутся ведь как-нибудь?

Делаю страшные глаза:

— Оль, а как они разберутся, если нет доверенности?

— Ну не знаю… Может, я пустой лист подпишу и экспресс-почтой отправлю, а они там впишут все что нужно?

— Ага, а потом обнаружишь себя с кредитом на сто пятьсот миллионов?

— Так не хочется ехать…

Вот это уже совершенно точно странно. Оля — не идеальный человек, но она всеми силами стремится быть идеальной матерью, и сейчас это стремление борется в ней… с чем?

С тем, что овладело моим городом.

Бессовестно давлю и манипулирую:

— Ты понимаешь, что Федя уже год фанатеет по гейм-дизайну? Это не глупое хобби, а отличная профессия, между прочим, одна из самых высокооплачиваемых! И он не из-под палки этим занимается, а в самом деле горит. Хочешь, чтобы он пропустил соревнования, к которым, считай, год готовился? Из-за того, что тебе некогда подпись на доверенности поставить?

Олин взгляд беспомощно гуляет по комнате. Надежнее, конечно, было бы соврать, будто Федя заболел. Но такого Оля потом не простит.

Додавливаю:

— Тут всего-то двести километров. Быстро обернемся. Давай, одевайся. К вечеру уже дома будем.

Оля не находит аргументов и начинает медленно и неохотно, словно рабыня на плантации, собирать вещи. Я понимаю, что это уже практически насилие, но чем иррациональнее ведет себя Оля, тем сильнее я убеждаюсь, что из города ее нужно вывозить любой ценой.

Болтая что-то отвлекающее, тащу ее к машине, заталкиваю внутрь, пристегиваю. Рву из города — не на то шоссе, которое нам нужно, а на то, куда проще выехать; Оля ничего не замечает, ее взгляд блуждает по сторонам, рот открывается и тут же закрывается — словно ей нужно что-то сказать, но она не знает что.

Останавливаемся на светофоре. Оля начинает судорожно копаться в сумочке и бормотать:

— Я забыла… Что-то же я забыла… Надо вернуться, Саня, надо сейчас же вернуться домой.

Она тянется к внутренней ручке. Ору:

— Си-идеть!

Оля затихает. Никогда на нее не кричал.

Проезжаю пешеходные переходы на красный и отчаянно превышаю скорость — пусть потом придут штрафы на половину зарплаты. Табличка с перечеркнутым названием города остается позади. За окном мелькают пригороды, потом деревеньки, и вот, наконец — поля. Оля смотрит перед собой пустыми глазами, а потом безо всякого предупреждения начинает вдруг не плакать даже — рыдать, отчаянно и громко, как двухлетний ребенок.