Они выглядели как наспех собранная из посетителей караоке группа — мужик в белой рубашке и в галстуке сидел за маленькой барабанной установкой, другой, одетый примерно так же, стоял с гитарой. Одна женщина в светлой блузе расположилась за синтезатором, а еще три стояли за стойками с микрофонами — одеты они были, как будто пытались победить в конкурсе «самая цветастая блузка в зале». Что-то подобное в плане моды в России можно было увидеть на семейных праздниках в конце восьмидесятых. Но никак не в церкви.

Крупная черная женщина за центральным микрофоном вдруг запела громким и удивительно мощным голосом:

— О-о-о Иисус!

Ее поддержали две стоящие сзади — похоже, они выступали в качестве подпевки. Музыканты заиграли громче, негр за барабанами выдал коротенькое соло на ударных.

Солистка сняла микрофон со стойки, подошла к краю сцены, начала громко и энергично петь какой-то неизвестный мне христианский гимн, качая поднятой вверх рукой, то и дело наклоняясь вперед и выкрикивая фразы вроде: «О да, Иисус, храни меня!» и «Восславим Господа!».

Все в зале встали, кто-то махал руками, кто-то начал подпевать. Мотив становился все веселее, а певица продолжала выкрикивать в зал странные фразы между припевами, как солист какой-нибудь панк-рок группы, пытающийся завести толпу, только очень религиозный. Причем было слышно, что мотив песни изначально на такое энергичное исполнение заточен не был, напоминая какой-то классический для Америки рождественский гимн.

Да какого хрена тут вообще творится?

Бэк-вокалистки, если можно было их так назвать, периодически повторяли за солисткой отдельные реплики и тоже не забывали активно славить Иисуса. Когда песня наконец закончилась, я было выдохнул, но они сразу же начали играть вторую. После третьей у меня задергался глаз. Каждая композиция длилась очень долго, потому что припев зачем-то повторяли по восемь-десять раз.

Краем глаза я заметил, что «рэпер» справа тоже не поет — просто стоит с таким же застывшим лицом. Мы встретились взглядами. В его глазах читалось что-то похожее на солидарность.

Зал тем временем откровенно кайфовал — кто-то подпевал, кто-то махал руками или даже чуть пританцовывал, прикрыв глаза. Я стоял в центре всей этой вакханалии и искренне не понимал, куда я попал, и почему это вообще происходит со мной. Пение продолжалось долго, около получаса.

Наконец музыканты прекратили играть, а зал сел. Я выдохнул — мне уже начало казаться, что у меня едет крыша.

Пастор снова вышел на центр сцены и громко спросил:

— Итак, церковь, у кого-нибудь есть свидетельства Божьей милости или просьбы о молитве?