— Твоя черная магия очернила и извратила лотосную кровь Учителя, — словно в подтверждение его мыслей, тихо продолжил Яниэр. В бесстрастном тоне его не было ни малейшего намека на упрек и от этого как будто становилось еще невыносимее, еще мучительнее. — Он при смерти. Мне жаль, но Учителю ничем нельзя помочь. Выздоровление или даже замедление болезни более невозможно. Я говорю это как лучший врачеватель Материка, как великий жрец и как Первый ученик Красного Феникса Лианора. Я провел бессонную ночь подле него, прежде чем решиться на этот разговор. Все кончено, Элиар.
Губы его светлости мессира Элирия Лестера Лара чуть приоткрылись, и изо рта вытекла тонкая струйка крови. Незнакомой, совершенно черной крови, не имеющей священного аромата красного лотоса. Яниэр аккуратно промокнул ее салфеткой и вновь обратил на Элиара прозрачные как лед глаза.
— Я не сдамся, — сухо отрезал Черный жрец, отвечая на невысказанный вопрос.
Яниэр покачал головой.
— В твоих венах течет тьма, и ею была осквернена благословенная кровь Учителя. Отрава проникла глубоко и сумела добраться до сердца. Увы, теперь остается лишь ждать и готовиться к худшему. Мне тяжело нести такие злые вести, и я понимаю, как тяжело принять их… но попытайся отпустить прошлое. Учитель очень слаб и продолжает слабеть с каждым вздохом. Без постоянного очищения крови и вливания жизненной энергии он бы уже покинул нас. Но даже моих усилий недостаточно, чтобы помочь: воздействие черного цвета необратимо. Кровь Учителя не успела полностью вызреть и превратиться в лотосную, и, боюсь, завершения этого превращения мы не дождемся. Я прикажу подготовить погребальные дары, похоронную ладью и все необходимое для последних церемоний.
Элиар вскинул на него полный боли и гневного презрения взгляд:
— Ты всегда был к нему ближе всех… и смеешь поступать с ним так? В такой час ты смеешь отстраниться и отказаться от борьбы? Смеешь снова предать Учителя?
С невыразимыми чувствами Яниэр посмотрел ему прямо в глаза, будто пытаясь отыскать слова, которых не существовало. Так и не подобрав ничего стоящего, северянин наконец взял себя в руки и горько улыбнулся, этой странной, застывшей на губах неестественной улыбкой словно бы желая отгородиться от Элиара и его боли. Только что-то в надломленной позе обычно горделиво державшегося Первого ученика выдавало огромную растерянность и печаль.
— То, что должно произойти, произойдет, — без выражения, неестественно ровным и спокойным голосом сказал наконец Яниэр. — Если сможешь, прими это и смотри в грядущее без страха, без надежды.