При этих словах Элиар резко обернулся. Должно быть, выражение его лица устрашало: напуганная тяжелым золотым взглядом, Шеата немедленно пала ниц и коснулась лбом пола. Она слишком хорошо знала, какой крутой нрав имел ее господин, Великий Иерофант Бенну и верховный жрец Черного Солнца.
— Я должен был послушать тебя и не соглашаться на проклятую встречу! — с горечью прошептал Черный жрец, неожиданно позволив себе проявить эмоции и признать неправоту в присутствии других людей.
Много лет носил он свою боль запрятанной глубоко в сердце. Так глубоко, что никто не смог бы разглядеть ее, не смог бы заподозрить Великого Иерофанта в малейшей слабости. Словно пустынное растение под лучами палящего солнца, душа его прорастала внутрь, давая лишь крохотные всходы на поверхности. Так было нужно — чтобы выжить, чтобы спастись, чтобы уцелеть в разрушительных условиях, когда по-другому уцелеть невозможно. Но иногда и самая сильная душа нуждается в том, чтобы ее поняли, чтобы ее узнали. Элиар больше не хотел выживать — он хотел жить, но по-прежнему это представлялось для него непозволительной роскошью.
Подчиненным не положено наблюдать временную уязвимость господина, а потому благоразумная Шеата лежала не шелохнувшись и, кажется, даже не дышала, усиленно делая вид, что ее здесь нет. Верховный Иерофант проявил слабость, которую ни в коем случае нельзя замечать. Никто и ни при каких обстоятельствах не должен слышать подобных опасных речей от верховного жреца храма Затмившегося Солнца, если желал оставаться в живых. За долгую жизнь в храме Шеата научилась многому и умела, когда необходимо, убедительно притворяться и глухой, и слепой, и немой, и даже не слишком сообразительной.
— Если бы я не пошел на поводу у Учителя и не явился на его зов в большой грот Красных скал, ничего этого не случилось бы…
В такие мгновенья Элиар ненавидел и презирал себя. Его долгая жизнь будто сконцентрировалась в одном ужасном дне. Красные скалы стали зеркалом, в котором с безжалостной честностью отразилась его полная тьмы судьба. Все, к чему он прикасался, немедленно обращалось во прах: устрашающая слава мрачного жнеца долгие годы преследовала его не без причин. Он словно бы умел только разрушать и, как бы ни хотел, не мог остановиться, не мог преодолеть мучающее его проклятие.
Двум солнцам не место на небосклоне. Но разве не одиноко там солнцу одному?
Он думал, что от боли выгорел дотла, но что-то внутри продолжало тянуть и ныть, продолжало истязать. Все попытки сделать как лучше с треском провалились. Он так и не смог ничего исправить.