Воистину, лучше быть принесенным в жертву небожителям, умереть на алтаре с ритуальным кинжалом в сердце и стать великомучеником, нежели оставаться в живых и влачить столь жалкое существование в полной зависимости от своего пленителя!
— Смерти? — зло процедил Элиар, словно бы смакуя угрожающее слово и с вызовом глядя на наставника. Кажется, он тоже был на пределе и едва сдерживал рвущееся наружу бешенство. — Поверьте, смертью вы не отделаетесь. Я давно убил бы вас… если бы мог.
И в яростных золотых глазах Элирий с сожалением прочел то, что не было произнесено вслух: ученик принадлежит ему точно так же, как и он принадлежит ученику. В этом темном неслучившемся мире у волчонка не хватит сил жить без него, а значит, и он сам обречен быть вечным невольником, вечным развлечением и вечной игрушкой в руках нового бога. Нового безжалостного бога, в душе которого все еще оставалось так много от прежнего одинокого ребенка… ребенка, которого сам он когда-то лишил всякого понимания, заботы и тепла.
— Нет, одной смерти слишком мало… — Казалось, Элиара и вправду настигло помешательство. Годами копившаяся горечь свирепо выходила наружу, злоба и ненависть изливались из его измученной души. — Вы должны умереть десять, сто, тысячу раз!
Пытаясь спастись от душившего его одиночества, волчонок создал мир, в котором все были ему подконтрольны, в котором он мог заставить любого делать то, что ему вздумается. Мир, в котором он стал единственным божеством. Но этого все еще было недостаточно для обретения душевного покоя.
«Почему мы с таким упоением губим тех, в ком так сильно нуждаемся?»
Красному Фениксу вдруг почудился едва различимый шепот дождя. Шепот долгого осеннего дождя, что почти беспрерывно шел в павильоне Красных Кленов, когда они были там вдвоем с его Вторым учеником — в сезон, когда кленовая листва меняет цвет…
— Почему ты так поступаешь? — просто спросил Элирий. — Разве я не твой Учитель?
Некоторое время Элиар молчал и смотрел на него пристально.
— Прежде всего, вы — моя собственность, — раздельно произнес наконец ученик ласковым и одновременно полным яда тоном.
Элирий вздрогнул, припомнив эту самую, однажды сказанную им фразу. Итак, много лет спустя его собственная жестокость вернулась к нему. Он должен был почувствовать гнев от дерзко возвращенной ему колкости, но ощутил лишь сожаление и смертельную, неподъемную усталость. Годы недомолвок, недоговоренностей и непонимания сложились в века и тяжестью своею грозили раздавить их обоих. Казалось, и Элиару эта маленькая месть не принесла удовлетворения. Но ученик по-прежнему был слишком упрям, чтобы отступать.