Элиар неосознанно передернул плечами. Он никак не ожидал, что утомленный дурными известиями наставник задумает провести дознание: эта сложная процедура требовала виртуозного мастерства и отнимала много сил. К ней прибегали в исключительном случае, когда в преступлении подозревался высокопоставленный чиновник, великий жрец или аристократ крови одной из древних династий. Таких людей нельзя наказывать без однозначного подтверждения вины, если остается хоть малейшая возможность непричастности. Любые доказательства могли оказаться поддельными, а потому, чтобы избежать обмана, дознаватель заглядывал человеку прямо в голову. Властью проводить дознание обладали только сам Великий Иерофант и глава Тайной Страты.
Но разве он преступник, чтобы подвергаться подобным унизительным проверкам? Разве ему предъявлены серьезные обвинения? И разве сняты с него полномочия главы Тайной Страты, который считается неподсудным? В дознании нет никакой необходимости! Зачем, ведь он и так предан своему наставнику…
— Не бойся, волчонок. Я позволю тебе открыться добровольно, если захочешь, — поправив упавшую на глаза серебряную прядь, спокойно пообещал Учитель.
С лукавством двуликого божества он предоставил Элиару выбор, подобный выбору между плетью и палкой, любезно предоставленному жертве грядущих пыток.
Традиционный способ проведения дознания заключался в том, что дознаватель вторгался в сознание и методично, один за другим, перебирал свитки памяти, разыскивая необходимое. Но прежде требовалось преодолеть естественное сопротивление разума, подавить ментальную защиту, что превращало процедуру в полноценную ментальную атаку. Остающийся в сознании преступник испытывал ужасные мучения и мог вовсе лишиться рассудка, если дознаватель был неумел или излишне жесток.
Конечно, можно обойтись и без насилия: вверив себя воле дознавателя, добровольно открыть свитки памяти. Такое самоотречение не сопровождалось болезненными ощущениями, но в каком-то смысле было гораздо страшнее, поскольку означало временную утрату личности или, в каком-то смысле, временную смерть. Подобное требовало большой смелости.
Элиар с досадой понял, что недопустимо долго замешкался с ответом. Пристально наблюдая за его сомнениями, Учитель улыбался безжалостно-сладко. Эта улыбка — словно хищный высверк клинка, который лучше не видеть, если хочешь остаться в живых. Реакция Красного Волка лучше всякого дознания говорила о том, что на душе его нечисто: преданный ученик, которому нечего скрывать, не мог иметь ничего против желания наставника проверить искренность его слов.