Он стоит у стены магазина, рядом с контейнерами, и смотрит, как я выхожу. Я ждала, что он пойдёт за мной, что я услышу его шаги за спиной. А он ждёт, как будто мы договорились.
— Вы знали, что я выйду здесь? — спрашиваю я.
— Знал.
— Откуда?
— Вы всегда сворачиваете у молочного отдела. Даже когда идёте к кассе.
Я не нахожу, что ответить, и это хуже всего.
— Вы правда думаете, что меня кто-то украдёт? — спрашиваю я. — Мне двадцать лет. Я два года хожу в этот магазин.
— Мне за это платят.
— За что?
— За то, чтобы вы дошли.
— Хорошо, — говорю я. — Тогда я куплю воды.
И иду обратно: через служебную дверь, мимо баков, через зал, где кассирша смотрит на меня, как на сумасшедшую. Беру с полки воду с газом, которую терпеть не могу, плачу и выхожу через главный вход.
Он идёт за мной, слишком близко, и не говорит ни слова.
В машине я откручиваю крышку и понимаю, что пить не хочу. Держу бутылку в руках всю дорогу и молчу.
Шофёр включает радио и тут же выключает. Ему неловко, и мне тоже. Всю дорогу он косится вбок, на того, кто сидит рядом с ним, а не на дорогу, и один раз едва не проезжает поворот.
У школы он останавливается за квартал до ворот и только потом заезжает, будто ждёт разрешения.
В школе пахнет краской и растворителем, и тут этот запах повсюду, даже в коридоре.
Он встаёт у окна напротив аудитории. Не прислоняется, держит руки перед собой, смотрит прямо. Все смотрят, кто он и к кому, и делают вид, что не смотрят.
— Ась, ты чего с охраной? — спрашивает Лена.
— Это мебель, — говорю я.
— Симпатичная мебель, — говорит Лена, и мы смеёмся.
— Он вообще кто? — спрашивает она, когда мы отходим к окну.
— Не знаю. Из этих.
— Из каких?
— Из тех, кого папа нанимает. У них у всех одинаковые лица.
— У этого не одинаковое.
Я смотрю на неё.
— Что?
— Ничего. Просто у него лицо как у людей на фотографиях, когда их снимают без предупреждения.
Я сажусь к мольберту. На холсте дом моего деда: голая стена, окна, заколоченные досками, ни одного человека. Я пишу его с апреля и не могу закончить. Каждый раз, когда дохожу до окон, беру серую краску и замазываю всё, что уже нарисовала. Вот и сейчас провожу тряпкой по серому.
— Ты опять его закрасила, — говорит Игорь Николаевич, наш преподаватель, заглядывая через плечо.
— Оно само.
— Оно само уже месяц.
Я пожимаю плечами. Он уходит курить в форточку, в коридор, и я слышу, как он там с кем-то разговаривает. Не оборачиваюсь.
Холст стоит передо мной, серый и ровный, как стена. Я трогаю его пальцем. Краска уже подсохла и не липнет.
Если бы я помнила деда, я бы его нарисовала. Но помню только руки и запах табака.